Анея Вольховна, древняя чародейка земель, где живут Rooskies, учила магии юную Молли Блэкуотер. Но госпожа Старшая была старой далеко не всегда. Довелось и ей самой ходить в ученицах. "Ведуньин Двор" - своего рода "приквел" к "Приключениям Молли Блэкуотер" - повествует о временах, когда первые имперские отряды только-только появлялись там, где будет возведён Норд-Йорк, а молодая в те годы волшебница Анея ещё даже не успела заиметь своего собственного двора...
Annotation
Анея Вольховна, древняя чародейка земель, где живут Rooskies, учила магии юную Молли Блэкуотер. Но госпожа Старшая была старой далеко не всегда. Довелось и ей самой ходить в ученицах. "Ведуньин Двор" - своего рода "приквел" к "Приключениям Молли Блэкуотер" - повествует о временах, когда первые имперские отряды только-только появлялись там, где будет возведён Норд-Йорк, а молодая в те годы волшебница Анея ещё даже не успела заиметь своего собственного двора...
Ник Перумов
Ник Перумов
Ведуньин двор
— Недоброе затеяли.
Над звенящим летним лугом, над клевером и лютиками, васильками и медвянкой, над зелёным густым разнотравьем раздались негромкие, исполненные тревоги слова.
— Недоброе затеяли.
Сухая, сморщенная старуха застыла, опираясь на клюку. Седые волосы перехвачены на лбу кожаным ремешком, а на него чего только не нанизано! Мелкие речные камушки с сотворёнными самой природой отверстиями, какие-то костяные брелоки, кусочки янтаря, потемневший от времени серебряный кругляш с медвежьей головой…
Из-под ног вниз, в лесистую долину, где вилась широкая река, уходило радостное и многоцветное буйство лета, когда всё растёт, тянется к солнцу, зеленеет. Когда жужжат пчёлы, торопясь к улью, когда люди, свалив сенокос, переводят дух, совсем чуть-чуть, потому что ещё немного — и уже жатва.
Старуха была суха, но держалась прямо. Клюка поднималась выше головы, нависает тяжёлый крюк, словно клюв хищной птицы. Да, точно! — вот и янтарные глаза блеснули в коричневом отполированном дереве.
Рядом со старухой, облачённой в коричневый же плащ до самых пят, застыли двое ребятишек лет восьми-девяти. Оба в домотканых рубахах и таких же портах, волосы у девочки убраны под платок, у паренька, как и у старухи, стянуты на лбу. Рубахи с косым воротом расшиты мелким алым крестиком — солнце, деревья, странные звери навроде медведей, вставших на дыбы.
У паренька очень светлые волосы, выгоревшие вдобавок на солнце. У девочки — напротив, из-под платка кое-где выбивались прядки цвета воронова крыла.
Далеко-далеко внизу скользила река, извиваясь среди крутых берегов, огибая тянущиеся на юг отроги гор.
И там копошились похожие на муравьёв человеческие фигурки. Копошились, суетились вокруг невиданных огромных машин, что способны двигаться сами, словно Емелина печка из сказки. Их народ уже видал. Сперва-то, конечно, опешили, но привыкли, и быстро. Магия и не такое может, решили поначалу; но ведуньи с ведунами только покачали головами: не магия тут, другое совсем.
Самоходные машины. Штука, конечно, посложнее и похитрее ветряных да водяных мельниц, но ничего особенного. Двигает что-то тяжёлые колёса или там жернова, а что именно двигает, уже не так важно. Рассказывали, что пар. Это может быть, это понятно — котёл, ежели его запечатать наглухо, да на огонь кипятиться поставить, так и лопнуть может.
— Зорька, Ольг — а ну-ка, быстро вниз! — скрипуче приказала старуха. — Поглядите, что там и зачем. И мне скажите. Особливо смотрите — коль зрячий покажется. Там он где-то, нутром чую…
— Да, матушка Верея! — хором откликнулись ребятишки.
И — изменились разом.
Зорька резко взмыла вверх чёрной птицей, по виду —некрупный сокол-пустельга, только с оперением, как у ворона. Ольг растянулся в прыжке, оборачиваясь зайцем.
Сама старая ведунья осталась стоять, словно вырезанная из коричневого дерева статуя.
Чёрная пустельга стремительно набирала высоту; заяц, совершенно незаметный среди травы своим странным, коричневато-зеленоватым мехом, какого никогда не бывает у обычных зайцев, мчался вниз по склону огромными прыжками, из стороны в сторону, словно уворачиваясь от невидимых стрел.
Там, внизу, у реки, вовсю пыхтели механизмы, поднимались в чистое небо клубы жирного дыма из труб. Слышался визг циркулярных пил; стальные захваты приподнимали подсечённые под корень вековые деревья, тут же, на месте, машины ошкуривали их, затачивали концы. Паровая баба уже вбивала в дно первые сваи. Люди в чёрных кожаных куртках, кожаных шлемах с круглыми очками-консервами, с револьверами на поясах сидели за рычагами; работа у них спорилась.
— На что любуешься, наставница Верея Велиславна?
Голос, раздавшийся за спиной у старухи, был упрям, суховат и силён. Молодая женщина, едва ли давно разменявшая третий десяток, поджарая, словно волчица. На лице нет морщин, а вот волосы уже седы, и спускаются на грудь длинными снежными прядями, на концах — деревянные кольца-обереги, со сложными рзами на них. Нос с горбинкой, густые брови сдвинуты. Руки сложены на груди. Невелика ростом, а и сверху вниз на неё не посмотришь.
— Явилась, — так же сухо ответствовала старуха. — Как же без Анеи Вольховны, первой чародейки русских земель!
— Явилась, — кивнула Анея. Как и у юной Зорьки, голову её покрывал плат, только узел не под подбородком, а на затылке. — По делу шла, а уж коль «явилась»… Спросить явилась, зачем ты Зорю с Ольгом, превращальщиков, к реке погнала? Имперцы там мост ладят, отсюда вижу. А чего не увидела б глазами, явила бы чарами. Зачем ребятишками рискуешь, наставница?
