Просто маленькая, яркая мечта, на которую можно только издали смотреть, а вблизи — ни в коем случае не приближаться, а вдруг — сожмешь эту хрупкую вещицу в своей лапе слишком сильно, разотрешь её в пыль…
И вот это Генрих точно не допустит.
— Слушайте, давайте вы прекратите этот фарс, — Генрих произносит это, приподнявшись на ногах и развернувшись вместе с креслом, пристегнутым к его запястьям.
Смотреть в глаза Артуру Пейтону оказывается неожиданно просто.
— Мы ведь все понимаем, что мне нельзя оставаться в Чистилище на правах амнистированного, — Генрих раздраженно косится на оковы, но, в конце концов, они играют ему на руку — создают ощущение его опасности.
И в эту же секунду оковы соскальзывают с его рук гибкими металлическими лентами.
Пейтон… Будто подчеркивает, что удерживал он Генриха только от вмешательства в дела Агаты. Лучше бы видел в нем угрозу, ей богу.
— Кто это решил, мистер Хартман? — с привычной ему спокойной и ехидной вежливостью переспрашивает Артур. — Триумвират вчера слышал достаточно, чтобы усомниться в собственном понимании ситуации.
— Ты не весь Триумвират, Артур, — Генрих покачивает головой, — и вам не нужен привыкший к охоте волк среди отары безобидных ягнят. И без обид, но ваши рядовые работники для меня примерно это и есть.
Где-то за плечом Генриха набирает воздуха для возмущенной тирады Агата, но Пейтон бросает туда короткий взгляд, и Агата ограничивается только гневным фырканьем, возвращаясь за свою трибуну.
— У вас еще будет шанс высказаться, леди Виндроуз, — мирно замечает Артур, и снова обращается к Генриху, — а что насчет вашего заявления, мистер Хартман, то позвольте уточнить, с каких пор волки беспокоятся о безопасности ягнят?
— Есть разница? — равнодушно пожимает плечами Генрих. — Это временно. Я не буду помнить о Полях вечность. Я не вечно буду держаться за то, что не хочу туда возвращаться. Однажды я сорвусь. Гораздо быстрее, чем сам могу себе предсказать. Сколько сейчас в списке траура? Трое? Еще полсотни угасших душ готовы добавить?
— Нет, конечно, не готовы, — Артур покачивает головой, все так же задумчиво изучая Генриха, — вот только, сдается мне, мистер Хартман, что вы и сами недооцениваете вашего поручителя. Мы все сейчас видели, как она вывела из состояния активного обострения демона, который всего на одну ступеньку ниже вас.
— Она всего лишь девчонка, Пейтон, — Генрих цедит это сквозь зубы, — и если я буду близок к точке срыва, первой я нейтрализую именно её. Чтобы мне никто не мог помешать.
— Господа, спишите меня на пенсию, — тихонько выдыхает Анджела, пряча лицо в ладонях, — Хартман добивается высылки на Поля. Сам! Если он всерьез — то я точно ничего не понимаю в промысле Небес.
В какой-то момент Генрих начинает жалеть, что его уже почти и не помнят никем, кроме хищной, вечно голодной, вечно ищущей поживы опасной твари. Может, в этом случае, не ощущая такого резкого контраста с ним прошлым, эти святоши и сомневались бы в таких очевидных вещах.
— Он может лгать, — деловито покашливает Катон, — мы знаем Хартмана. Он лжет так же естественно, как дышит. И задурить нам голову, чтобы мы усомнились в том, что его следует вернуть на Поле — для него даже не задача, так, задачка. И мы можем запросить выписку с его кредитного счета, но это займет время.
Ну, хоть один здравый голос с нужной Генриху позицией. Достаточно твердый, чтобы верить в то, что Катон не сдвинется со своих позиций ни на дюйм.
— В определенном смысле, мы можем не торопиться с решением этого вопроса, — неторопливо откликается Артур, покручивая в пальцах сложенные очки, — отправим запрос в Департамент Учета Грехов, запросим максимальную подробность отчета, соберемся завтра…
— В этом нет необходимости, сэр, — негромко произносит Агата, поднимаясь со своего места, прихватывая со столешницы перед собой один только лист бумаги. Именно его она с демонстративным спокойствием опускает на стол перед Катоном.
— Ищите его ложь, лорд Катон, — хладнокровно улыбается своему новому сопернику девушка, — найдете — можете меня вместе с ним на Поле отправить.
— Агата, не перегибайте, — недовольно делает замечание Пейтон, — мы даже не собирались делать ничего подобного. Это слишком откровенное противоречие воле Небес и цели нашей деятельности. Вы — Орудие и архангел. Мы это признаем. Так что и вы ведите себя соответственно.
