Ведущий в погибель полностью

– Однажды – да. Это случилось по пути в Германию. Мы ехали вдвоем, лишь я и отец Бенедикт – во избежание неприятностей с лишними свидетелями, если вдруг… что-то. Но на дороге нас подстерегла неприятность иного плана, такая же, какая угрожает любому путнику, – грабители. Их было человек десять, и намерения у них были самые серьезные; всем известно, что доминиканцы люди небедные, посему отступать они явно не собирались. Мы были зажаты в небольшом овражке, и выход был один – к ним… Тогда я упомянул – без всякой задней мысли – о том, что в прежнее время от них не осталось бы и мокрого места, минуты бы не прошло; тогда же все, на что меня хватило бы – вот так, на почти открытом месте, в прямом столкновении – человека два, быть может, три… Я ничего не могу сделать, сказал я, и отец Бенедикт возразил: сможешь. И поднял рукав… – фон Вегерхоф помедлил, глядя в пол перед собою, и болезненно усмехнулся: – Это было – словно ребенку показали медовый леденец. Он сказал – ради спасения жизни, которая в свете последних событий принадлежит уже не нам и явно имеет ценность и смысл… Он сказал – ради того, чтобы церковные реликвии, что у нас с собой, не попали в руки таких людей… Он много что сказал, и я с ним соглашался – и знал, что соглашаюсь вовсе не потому, что признаю его правоту. Я на него даже не смотрел; я смотрел на его руку. На вены под кожей. Я продержался восемь месяцев, но стоило только позволить себе вспомнить…

Меня все-таки хватило на то, чтобы отвести взгляд. Чтобы возразить. И тогда отец Бенедикт привел последний аргумент: просто глупо полагать, что никогда – никогда больше – этого не произойдет в будущем. Что когда-нибудь не придется – как знать, в каких обстоятельствах и по какой причине. Так сделай это сейчас, пока причина основательна и пока я рядом, если что-то пойдет не так… С этим не согласиться было нельзя. И все равно я чувствовал себя, как горький пьяница, который крепился до последнего и которому сказали – да брось, можно… – фон Вегерхоф тяжело выдохнул, заглянув в бутылку и сделав короткий глоток. – Те парни почти не сопротивлялись, увидев, что набросилось на них… Это даже нельзя было назвать боем. Это было побоище. Истребление. Я пытался хотя бы сохранить спокойствие…

– «Но»?

– Да, – согласился стриг. – Но. Как после сказал отец Бенедикт – я засиделся… Один из них оказался слишком близко. То, что я получил перед боем от отца Бенедикта, лишь растравило жажду еще больше… Я удержался лишь от того, чтобы убить его так. Но и тогда в жизнь вернулись краски. Звук, движение. Вкус. Тот самый… И когда все закончилось, когда схлынула первая волна исступления, когда я чуть успокоился, на душе стало скверно, как давно уже не было. Я сорвался. Я предал доверие духовника, который ждал от меня лишь защиты, позволил убить ради спасения жизни, но – не позволял такого. А главное, я предал Его милосердие. Чего стоило мое раскаяние, если при первой же возможности я попрал все? И теперь, я был уверен, милосердие должно обратиться в гнев, Он отвернется от меня – теперь уже навеки… На отца Бенедикта я боялся поднять глаза. Однако от него я не услышал ни слова порицания; вместо этого он спросил – так беззаботно, что я опешил: не подскажешь, который теперь час?.. И когда я посмотрел на солнце над нами, сказал – если бы ты сделал то, что Он тебе не позволил, от тебя уже остался бы лишь обугленный остов. Делай выводы…

– И потому твой Знак покрыт серебром, – уточнил Курт, и стриг кивнул, снова коснувшись чеканной бляхи под одеждой:

– Я надеваю его редко; сам понимаешь, это опасно. Но хоть какое-то серебро на мне всегда – к примеру, перстень с гербом фон Вегерхофов, как вещь для окружающих самая логичная и допустимая. Если я что-то сделаю не так… Я узна́ю об этом тотчас – в любое время суток. Indicator лояльности, – бледно усмехнулся стриг. – Позже Майнц по долгом размышлении вынес следующий вердикт: мне позволено кое-что, «по мелочи» – пока я не перехожу некую грань, пока не возвращаюсь к прежним утехам.

– Однако, – заметил Курт уверенно, – по городам и весям, не говоря о дорогах, есть множество тех, кого можно бы и не «по мелочи», можно бы и досуха – огромное количество народу этому только обрадовалось бы. В том числе и их предсмертным мукам. Есть те, кто такого заслужил.

– С этого все и начинается, – покривился фон Вегерхоф. – С таких оправданий. А спустя время наступает момент, когда никакие оправдания уже не нужны.

– У тебя проблемы с убийством человека? Хочу знать это, прежде чем нам доведется, быть может, вместе ввязаться в драку.

– Проблем не будет, – отозвался стриг коротко. – Будут сожаления, не отрицаю.

– Сожаления – об убийцах и мерзавцах?