— Ты Бродяга, что ли? — догадалась Щука. — Рука горячая!
Митя неприязненно высвободился:
— Какая разница, кто я? Я-то про Ведьму спросил.
— Бродяги деревья чуют, а Ведьмы — весь лес, — пояснила Щука. — Где у него болит, где чешется, где хорошо. И куда лучше не залазить, тоже чуют.
— Это ведь вы указали поляну с мёртвой бригадой? — вспомнил Митя.
— Я, — самодовольно кивнула Щука. — И чумоходы на реку тоже я согнала. Ну, сказала, где с леса бомбу взорвать, чтобы эти черти сюда побежали.
Щука говорила очень необычные вещи. Это было так интересно, что даже дурнота словно бы немного отступила, вернее, показалась Мите неважной. Митя хотел услышать побольше и завозился, поворачиваясь к Щуке:
— Разве чумоходы не автономны? Они лесу подчиняются?
— Они того, как собаки, — ухмыльнулась Щука. — Когда чё-то лесу надо, он их посылает на то место. Когда ничё не надо, шарашатся сами по себе. А когда какая-нибудь хуйня у леса, то съёбываются оттуда.
Митю удивили пояснения Щуки. А почему бы и нет?.. Если считать зачумлённые машины некими искусственными животными селератного леса, то вполне логично предположить зависимость их поведения от среды обитания. Животные тоже реагируют на изменения в фитоценозах.
— Так кто же они такие — Ведьмы? — повторил Митя.
Щука не поняла его.
— Ведьмы — они и есть Ведьмы! Ты — Бродяга, я — Ведьма, хули ещё? На то он нас и держит, — Щука зло мотнула головой в сторону Егора Лексеича.
Митя забыл, что ему плохо. Мир, в котором он жил, словно бы обретал ещё одно измерение, и Митя вдруг ощутил его — неясно, но волнующе. В этом мире по неведомым законам образовались свои взаимосвязи, свои отношения. Люди видели их, но не осмысляли. Да, они деятельно приспособились к этим законам, как тараканы приспособились к человеческим жилищам, однако отрицали сам факт того, что живут в уже чужом доме.
А Маринка была поглощена собой, своей ревностью к судьбе. Ей хотелось уединиться, не видеть ничьих рож, и она забралась в кабину харвера — Егор Лексеич ей разрешил, хотя и велел ничего там не трогать. Маринке и дела не было до устройства комбайна. Она злилась. Она сейчас пылко ненавидела и Егора Лексеича, и Серёгу. Дядь Гора — сволочь! Когда ему надо привязать Харлея, так Муха — надёжная помощница, а когда ей, Маринке, что-то надо, так она — никто, просто глупая девка! Дядь Гора — бригадир с авторитетом, он мог бы объявить бригаде, что нет больше правила, по которому бабе нельзя руководить. Но он предпочёл остаться при старом дурацком порядке и не назначать Муху командиром мотолыги… Муха — похуй, лишь бы бригада не бухтела!.. Просто дядь Гора и сам ни шиша не верит, что она, Маринка, может командовать! И Серёга Башенин не верит! А ещё говорил, что любит, мудак!.. Ходит весь такой раздутый от гордости!.. Он под мостом прорвался, ага!.. А что он сделал-то? Ничего не сделал! Тупо давил на газ, долбил носом в шпалы, и всё! Это что — какая-то хитрость, что ли? Какое-то особое уменье? Кому-то другому на такое ума не хватило бы, да? Ну и суки же они оба!.. Маринка кусала губы и вытирала жгучие слёзы.
Серёга же и правда гордился своим подвигом. Впрочем, гордиться ему было не перед кем. Митяй опять прокис, а Маринка обиделась — спряталась в кабину харвера и плачет там, наверно… Серёге было очень жалко Маринку и очень неловко за себя. Он же не виноват!.. Он не сам, это бригадир его назначил!.. Серёга не знал, куда себя деть, и присел рядом с Митей.
— Чё, снова накатило? — участливо спросил он.
И Митяя тоже как-то жалко… Пидарасит его. Вот не повезло же брату — наглотался облучения, теперь трясётся весь зелёный… И чё делать-то?
— Голова болит? Блевать тянет? С глаз двоится? — допытывался Серёга. — Это как с похмела маяться, знаю… Давай я у Алёны таблетку какую-нибудь возьму? Или могу спиртяжки достать малёхо, резкость наведёшь…
Митю тронула забота Серёги. Видно, Серёга не совсем уж болван.
Однако Серёгу отвлекли. С опрокинутого путеукладчика Егору Лексеичу взволнованно закричал Фудин:
— Шеф! Шеф! Тут в кабине люди живые!.. Сами вылезти не могут!
Егор Лексеич сидел на раскладном стульчике.
— Ну, вытащите их! — крикнул он в ответ и оглянулся на бригаду. — Деев, Башенин, возьмите автоматы и помогите!
Серёга вздохнул, ободряюще потрепал Митю по плечу и поднялся.
Путеукладчик упал с насыпи так, что кабина легла на плотные заросли. Дверь кабины открывалась внутрь, как принято на железной дороге; её распахнуло и забило ветвями. Машинист и оператор крана оказались заперты. И у них не нашлось инструментов, чтобы разбить прочное окно.
Тонкие, упругие, дико ободранные стволы ивняка пронзили решётчатую конструкцию путеукладчика насквозь, будто заточенные копья. Здоровенный Калдей с треском полез вниз, в недра подъёмного крана, точно медведь в малинник, и, пристроившись, принялся колотить прикладом автомата в окно, пока оконная рама не выскочила из пазов — а стекло даже не треснуло. Калдей яростно выворотил раму наружу. Из кабины к нему уже кто-то тянулся.
