Такой вот воробышек сирый, что вечности им не оплатишь,
В таком вот уродстве стихий, где пейзаж — дребедень,
Где не от разлуки — от скуки, тоски и томленья провинции плачешь
Что мерещится здесь, на краю государства? Пути
Обрубленных трасс, автострад и спасительных газопроводов,
Словом, — пасть катастрофы, в которую тысячелетье уйти
Собирается на костылях демократии и свободы.
И это не та жизнь, которой от пламени чист
Лик юности вечной! Но и в этих нелепых пределах России
Все же к Богорожденью способны заката лучи,
Когда падают в лоно долин и в вертепы, в овраги косые.
Финал государства — империи третьей весны!..
А до жития русских княжеств, воеводств, благополучных губерний —
Да, мой это прожитый дом, но который остыл,
Я чаю другого, а этот отеческий, кровный, неверный.
Предавая союз этих глин и прогнившей порожной доски,
Оставаясь ни с чем на окольном печорском форпосте,
Вижу низких небес закипевшую пену от лютой тоски,
Слышу рвущие кровли ветра от бессилия и от злости.
Об этом никто не расскажет,
Поскольку заметить нельзя,
Как жёлтая бабочка ляжет
На ветер, над полем скользя.
Дразня небосвод васильками,
Бессмысленна, невелика,
Она обросла облаками,
Дорогой, рекой и руками
Зовущими издалека.
Они так же весело машут,
Зачем повторился Господь?
А бабочка над полем пляшет,
Молчит, никому и не скажет:
Я самая лёгкая плоть.
Но это она виновата,
Когда потрясая крылом,
Ложится живая заплата —
Стихотворенье, псалом —
В надмирном шатре голубом.
За пыльным жарким полднем
Вечернею прохладой
Господь поля наполнил,
А знал ли Он, что — надо?
Почив за Шестодневом,
Блажен в отдохновеньи,
Движение под небом
Привел в самодвиженье.
В восторге над излукой
Речной, от дольней песни
Его благие руки
Целую ещё здесь я,
Благодаря за полдень,
За жар и за прохладу,
В безумьи шепчешь: “Полно,
Здесь большего не надо!”
Если перечислить то, что здесь осталось,
То это — ночной дождь с 31-го на 1-е сентября,
Печальный печорский посад и садов яблочная усталость, старость, —
Безымянные клички времени и бытья-бытия
На твоем “Москвиче” можно махнуть разом
Весь этот русский разгром дорог псковского рубежа,
Но ты опять выбрала дальше Москвы, Парижа, Нью-Йорка, лазом
Каким-то таинственным душою до неба сподобилась убежать.
Поэтому я точно знаю, кому и куда адресую
Печорское благословение и земли этой красной пыль.
И если б не ты, то ветры эти и кропленье дождя впустую
Болтали б всю ночь, но не повествовали бы быль.
Конечно, это — не бред, но кроме небожителей, кроме
Ангелов, я верю, бывает взойдет на миг
Запевшиеся поэты на белом — в небо — “Москвиче”-пароме,
Или небо само ниспадает тяжело на них.
А те, кто сопутствуют тебе, — Воскресение и Победа —
Такие дары Божии, что твои не твои,
И даже, если бы и имела ты во власти своей полнеба,
То и тогда бы ты смогла их только родить, но не сотворить.
Я ничего не отнимаю от тебя, потому что не существую,
Потому что кланяюсь тебе и люблю — сестру.
Ты наказывала писать тебе, вот и повествую
То, что ночью пишу, а утром (потому что нет меня) навечно сотру.
Жизнь такая простая вещь, и что-то значит
В ней немногое, и я гляжу только в два оконца:
Вот луна льется, и кто-то негромко плачет,
Вот льется солнце, и кто-то смеётся, смеётся.
И если кто по ухабам печорским, по глубооким озерам
Пройтись, проехаться, проплыть попробовать,
То можно стать путником, странником, паломником, но фантазёром
Не стать ни за что от холмистого, края этого крутолобого,
И вспомнив печаль-радость, смены времен года,
И то, что, время сжирает, мясо живьем от рук, голеней — ото всего тела,
Оглянувшись, замрешь, но найдешь ли, что было б пригодно
Для заоблачной купли, душе — для доходного дела,
От печорских холмов до пронзительной мальской долины
Мы изъездили всё и на всякие холмы всходили,
И молились, и Бог отвечал нам, и неутолимы
Были мы от долин, что как будто бы Бога родили.
Но когда повернешь на печорскую благословенную трассу,
Чьё, ты спросишь, жнивьё, цапля чья, иль вы — небыль?
Чьё ты, озеро, кто ж это охрой густою покрасил
В перелесках поля и лазурью лазурною небо?
Вот так: дождь за дождём и это значит одно — осень,
И ещё это значит конец или смерть года.
Перелёты и пение птиц, и жара, и покосы,
И движение соков, приплоды, и жирной земли плодоносье —
Замогильною сыростью кончилось всё и прескверной погодой,
И никто не даёт тебе чаянья или упованья,
Хоть на долю того торжества и венчального края,
От которого, только лишь вспомнишь, начнешь целованье
Каждой капельки ливня и звона, и зноя, и грая.
Это лето — письмо по своей убывающей сути,
Где на каждое слово ложатся потери и метки
Умирания жизни, в которой ещё мы побудем,
Но однажды остынем, как голые зимние ветки.
От тяжёлой грозы, среди пышного августа — траур.
Родило новый мир уходящее мёртвое лето.
Под озимые в голой земле ковыряется трактор
И ворчит, и стрекочет недовольным жучком от рассвета.
И когда хладный вечер раскинет по сумеркам крылья,
И земля воздохнёт, и испарина ляжет на травы, —