Когда Бредшо уснул, Даттам спустился в каменный мешок, где сидели пленники, похожие на кульки с тряпьем. В камере ничего не было, кроме стола с тушечницей и бумагой, да двух табуретов. Табуреты были трехногие, как почти всегда все табуреты королевства, потому что на неровном полу трехногие устойчивее. А в империи трехногими остались лишь треножники. Из стены торчали балки фундамента. По полу бегали очень большие крысы, — это пробудило опять самые неприятные воспоминания. Третьим слева у столба стоял висел Белый Ключник, — люди Даттама подкараулили его, когда он высунулся из горницы спящего Бредшо, накинули на голову мешок и уволокли.
— Я знал, что ты придешь, — сказал проповедник, — ведь мы не докончили спор о свободе и боге.
— А ты хочешь его докончить? — усмехнулся Даттам.
— Да. Истинная свобода воли, вероятно, — не выбор между богами, а выбор между мирами. Есть актуальный мир настоящего и есть бесконечное множество потенциальных миров будущего. И существование этого бесконечного множества потенциальных миров требует существования бога, владеющего не кусочком мира, а всей совокупностью миров и времен. Именно из идеи свободы воли вытекает идея всемогущества бога.
Даттам устроился поудобней на табурете и спросил:
— Кто тебя сюда послал?
Но пленник молчал, и остальные молчали. Тогда Даттам распорядился подвесить их к потолочной балке и пытать, пока не признаются. Сначала толку было мало. Потом, однако, Ключник рассказал, что, да, в Золотом Улье убили не его, а его брата. Он узнал об этом, молился и услышал, что бог приведет Марбода Кукушонка к нему, а уж дальше все зависит от его выбора. Но он, видимо, выбрал неправильно, потому что Кукушонок как был без души, вроде Даттама, так и остался. Когда он это понял, им овладело такое отчаяние, что он решил вернуться в горы, которые покинул шесть лет назад, и там отшельничать. Шел быстро, и, хотя ушел из столицы на три дня позже, обогнал караван почти на неделю.
Писец в углу уронил тушечницу и долго боялся поднять ее из-за крыс, а Даттам тем временем спросил:
— Значит, Марбод Кукушонок жив? И в ту ночь не лазил на корабль, а был на вашей сходке?
— Арфарра, наверное, это знает, — сказал писец.
— Помолчи, — заметил Даттам.
Даттаму хотелось, чтобы кто-то из пленников признался в связях с Арфаррой, или с экономом Шавией, или прямо с людьми Парчового Старца из империи, — но как он ни старался, ничего у него не вышло.
Ключник, правда, признался, что хотел встретиться с экономом Шавией, но поглядел издали, и не стал:
— Слова у него, может, и славные, а душа какая-то поганая.
— Шпион он, — усмехнулся Даттам, — шпион государыни Касии. А про душу его мне ничего неизвестно.
Когда Бредшо проснулся, был уже ранний вечер.
Бредшо с трудом встал и выглянул в треугольное окно. Солнце заливало серединный двор. Десяток дворовых не по-братски делились остатками утренней трапезы. Две толстых бабы катили из мшаника пивную бочку. Брехали псы, где-то кудахтали куры и пофыркивали лошади. На надвратной башне сидела стайка ржаных корольков. Корольки смотрели на родовой вяз посередине двора, с золотой цепью вокруг ствола и пестрыми лентами на ветвях и одобрительно попискивали. С нижней ветки вяза свисали пять одинаковых серых свертков. Бредшо скрипнул зубами и пошел разыскивать Даттама.
Торговца нигде не было. Во влажной и душной оранжерее он нашел Шавию, храмового управляющего. Тот неспешно посыпал песком исписанный лист, раскланялся и сказал, что Даттам уехал на охоту с графом.
— А как вы себя чувствуете, господин Бредшо?
— Как я могу себя чувствовать? Даттам подарил мне проповедника, а сам выкрал его и повесил, нарушив слово.
— В самом деле, — изумился Шавия, — однако он сказал, что вы отдарили его проповедником в обмен на штуку харайнского шелка и золотую попону для седла.
У Бредшо потемнело в глазах.
— Что?!
— Все сочли, что это очень выгодный обмен, господин Бредшо, а бедняжка граф очень огорчился, ибо давно предлагал за попону любимую наложницу.
Бредшо как был, так и сел на землю оранжереи, закрыв лицо руками.
— О, боже мой! Какой мерзавец! Зачем он это сделал?
— Господин Даттам хотел повесить человека. Еще не было такого, чтобы господин Даттам хотел повесить человека и этого не сделал.
Пестрые герберы кивали головами в распаренном воздухе. Живот старого вейца то поднимался, то опадал, как у ящерки на солнышке.
— А вы? — отчаянно закричал Бредшо, — это вы мне посоветовали эту дурацкую сделку с серебром! Впрочем, это не имеет значения по сравнению с виселицей…
— Ах, господин Бредшо! Даттам пригрозил, что я не вернусь из этой поездки, если я не предложу вам этого договора, а вы видели, что у Даттама слова не расходятся с делом.
Бредшо вернулся в горницу весь вспотевший после душной оранжереи. Ржаных корольков во дворе стало еще больше, и некоторые из них пересели на верхушку вяза.
