Милли удивилась:
— Он сказал тебе это?
— Конечно нет, да я бы никогда и не спросил об этом. Но то грузовое судно, что протаранило яхту Тацци, принадлежало компании «Притчард лайнс», которая славится безаварийностью. А Фрэнк Притчард — старый приятель отца. Все это слишком подозрительно, чтобы быть простым совпадением. Ты можешь в это поверить? Мой отец — убийца? Невероятно!
Милли положила руку на его колено:
— Каков отец, таков и сын. Ведь ты убийца, Дрю. Просто у тебя не было еще возможности кого-нибудь убить.
Он на секунду отвлекся от движения по Седьмой авеню и покосился на нее.
— То, что ты говоришь, чертовски мерзко.
— Но это правда. Ты плохой человек, Дрю. Самодовольный, нахальный, сверхчестолюбивый и сверхсексуальный. Ты настолько нечистоплотен, что пытался обмануть своего отца, чтобы отомстить ему. Единственная твоя хорошая черта — это смелость. Ты ведь не испугался, когда они похитили тебя, так ведь?
— Немного испугался. Я полагаю, это означает, что ты обдумала мое предложение и решила меня отвергнуть?
Она улыбнулась, ее рука скользнула ему на бедро.
— О нет, я подумала и решила принять его.
Он опять посмотрел на нее и спросил:
— Почему?
— Потому что, каким бы плохим ты ни был, Дрю, ты возбуждаешь меня. Возбуждаешь так, как ни один мужчина в мире. Думаю, это интересно — быть миссис Дрю Декстер.
Он резко свернул в сторону, чтобы избежать столкновения с шедшим навстречу грузовиком.
— Если ты не уберешь руку, нам придется пожениться на больничной койке.
— Не возражаю. Я схожу с ума по тебе, Дрю. — Милли нехотя убрала руку. — Наверное, я всю жизнь буду раскаиваться в этом, — вздохнула она.
Затем достала компактную пудру и посмотрелась в зеркало.
ЧАСТЬ VII
ЦЕРКОВЬ И ГОСУДАРСТВО
1927
ГЛАВА 35
Алессандро Блассетти, шестидесятилетний автор антифашистского романа «Сумерки», пил горячее какао в спальне на втором этаже своей виллы в пригороде Сиенны и смотрел на необычно крупные снежинки, медленно кружившие за окном, когда в дверь внизу забарабанили. Блассетти страдал от артрита, и шерстяной плед укрывал его пораженные болезнью ноги. Руки его были изуродованы так, что трудно было держать ручку, однако до сих пор он противился мольбам жены, детей и врача поехать на зиму на юг. Блассетти любил Тоскану, где прожил всю свою жизнь, и заявил, что зимы здесь достаточно мягкие, хотя нынешний снегопад доказывал его неправоту. Сейчас он поставил чашку с какао на стол и прислушался к шуму внизу.
Его жена закричала:
— Нет! Вы не должны трогать его! Он — старик! Он не сделал никому ничего плохого.
Потом по лестнице загрохотали сапоги. Алессандро Блассетти смотрел на дверь. Она распахнулась, и в комнату вошли трое мужчин в черной форме. Писатель узнал среднего из них, человека яркой наружности. Тот направился к нему.
— Алессандро Блассетти? — спросил фашист.
— Да, это я.
— Вы написали декадентский роман «Сумерки», в котором высмеяли взгляды и личность дуче?
— Да, это верно, — старый человек говорил очень медленно, — знаете, его легко высмеивать. А вы — Фаусто Спада?
— Вопросы здесь задаю я.
— Когда-то я восхищался вашим отцом. Он был хорошим человеком, прекрасным человеком. Он бы посмеялся над вашим дуче так же, как и я...
Фаусто сделал знак двум фашистам, сопровождавшим его. Те подбежали, схватили Блассетти, силой открыли ему рот и начали лить в глотку касторку из двухлитрового сосуда. Синьора Блассетти, показавшаяся в дверях, закричала:
— Вы отравите его! Прекратите это! Прекратите!
— Это просто касторовое масло, — отрезал Фаусто.
— Вы ведь убьете его, слышите, убьете его!
— Замолчите.
Она упала в кресло и застонала, разразившись рыданиями. Блассетти начал задыхаться.
— Пусть отдышится, — приказал Фаусто.
Фашисты отпустили старика. Тот наклонился, и его вырвало. Фаусто наблюдал. Когда Блассетти кончило рвать, он сказал:
— Влейте в него остаток.
Фашисты опять схватили писателя и насильно влили в глотку касторовое масло.
— Дуче — спаситель Италии! — провозгласил Фаусто. — А те, кто выступает против него, — предатели государства, которые будут сурово наказаны. Ваша грязная книжонка конфискована, а ваш издатель оштрафован на пятьдесят тысяч лир. Вам же дается одна неделя на то, чтобы уехать из Италии навсегда. В противном случае вы будете привлечены к суду. Только ваша международная известность спасла вас от чего-нибудь похуже, чем касторка.
Старика снова начало рвать.
— Здесь воняет, — бросил Фаусто, — пошли отсюда.
Обойдя лужу на полу, он пошел к двери.
Синьора Блассетти подняла голову, по ее морщинистому лицу струились слезы.
— Свинья! — крикнула она и плюнула в него.
Фаусто стер с мундира слюну и вышел из комнаты.
* * *
Человек в элегантном черном костюме, в пенсне, с пышной гривой седых волос слегка откинул голову назад, закрыл глаза и заговорил нараспев:
— Карло, ты здесь? Ты здесь сейчас, Карло? Если это так, пожалуйста, поговори с нами. Мы ждем от тебя послания, Карло. Твоя мать здесь, и она хочет знать, все ли у тебе в порядке...
