Уже много лет – с первыми каплями кислотного дождя, с началом истончения озонового слоя, с приходом нефтяного кризиса семидесятых, после ядерных катастроф Чернобыля и Три-Майл-Айленда – недовольные происходящим люди бьют тревогу. Ледники тают, а тропические леса горят. Показатели раковых заболеваний зашкаливают. В океаны десятилетиями сбрасываются флотилии мусора. Реки полны антидепрессантов, а наша кровеносная система загрязнена не меньше, чем водные пути. Перед всем этим необъяснимость замедления просто меркнет. Проблем и без того хватает.
Постепенно среди нас появились личности, не принимающие «часовой» распорядок дня.
Ими стали биологи, травники и сторонники здорового образа жизни. Среди них попадались целители вперемежку с хиппи, веганы, викканцы, гуру и приверженцы философии нью-эйдж. В их рядах насчитывалось немало борцов за свободу, анархистов и радикальных защитников окружающей среды. Также встречались фундаменталисты, любители выживания в трудных условиях и сторонники возвращения к истокам, уже живущие на природе, подальше от системы. Все эти люди враждебно относились к корпорациям и скептически воспринимали правительство. Они сделались оппозицией в силу своего происхождения или вероисповедания.
Сперва вычислить несогласных было непросто, поскольку многие из них протестовали втайне. Впрочем, некоторые заявляли о своем мнении открыто.
Однажды после очередного занятия Сильвия протянула мне тонкий белый конверт и попросила передать его маме.
Сет Морено уже сидел с нами в комнате, устремив взгляд в окно и ожидая начала урока. Когда Сильвия сказала про конверт, я почувствовала, что он посмотрел на нас.
– Что случилось? – спросила я.
Оба ее зяблика умерли. Клетка пустовала. Теперь тишину нарушал только звон музыки ветра над крыльцом.
– У меня больше нет сил заниматься. Все кажется ненастоящим, – ответила она.
В письме Сильвия объясняла, что больше не может жить по часам, но при этом постарается как-нибудь пристроить всех своих «часовых» учеников.
– Мы найдем тебе нового преподавателя, – сказала мама, прочитав послание.
– Мне не нужен новый, – возразила я.
– А почему она не может продолжать ходить к Сильвии? – спросил папа, который разбирал рядом почту. Большую часть корреспонденции он сразу отправлял в мусорное ведро.
– Мне никогда не нравился ее образ жизни, – отрезала мама, выливая томатную пасту на хлебный корж для пиццы.
На дворе стояла на редкость темная часовая ночь. Я различала наши отражения в стеклянных дверях кухни.
– Какой образ жизни? – не понял папа.
Он до сих пор не снял рабочий костюм – желтый потрепанный галстук и белую рубашку с закатанными до локтей рукавами. От его рук пахло больничным мылом.
– Ты отлично понимаешь, о чем я. Все эти новомодные бредовые веяния, – сказала мама.
– А ты как считаешь, Джулия? – не сдавался папа. На его нагрудном кармане болтался пластиковый больничный бейджик со старой фотографией, с которой мне улыбался молодой человек с густой шевелюрой. Сильно постаревший оригинал тоже смотрел на меня. – Тебе же нравится Сильвия?
– Я не хочу к новому учителю, – ответила я.
– Минуточку, Джоэл, погоди-ка, – встряла мама. – Ведь именно ты утверждал, что часовая реформа – самое оптимальное решение из имеющихся. Что мы приспособимся и так далее и тому подобное.
– Не нам решать, как ей жить, – парировал отец.
– Я найду тебе нового преподавателя, и точка, – отрезала мама.
Не все ученики ушли от Сильвии. Сет, к примеру, продолжал регулярно посещать занятия. Я не знала, в какое именно время он приходит, зато периодически слышала из спальни знакомый скрип колес его скейта по мостовой. И тогда я, в солнечных очках, с красиво заплетенной косой, выходила проверить почту или принималась поливать лужайку. Иногда он кивал мне, проезжая мимо. Иногда нет.
Наши соседи Том и Карлотта встали на сторону реального времени сразу и в открытую. И неудивительно, ведь их крыша просто-таки искрилась солнечными батареями. Они гоняли на двух своих ветхих грузовичках, покрытых истертыми надписями «Мир» и старыми, выцветшими на солнце наклейками с оптимистичными призывами вроде «Занимайтесь любовью, а не войной». Том, преподаватель-искусствовед на пенсии, носил феньки из конопли и потрепанные джинсы, заляпанные краской. А доходившие до талии седые волосы Карлотты свидетельствовали, как я понимала, о ее былой сексапильности.
Спустя несколько дней после внедрения «часового» времени на углу их лужайки появился свежий столбик с маленькой белой табличкой. По стилю она напоминала предупредительный знак, стоявший во дворе мистера Валенсия и оповещавший прохожих о том, что «данное владение находится под охраной системы безопасности „Сейфлюкс“». Новая табличка Тома и Карлотты гласила: «В этом доме живут по реальному времени».
– Мама думает, что они торгуют наркотой, – сказала мне однажды Гэбби. Их участки располагались по соседству. Словно подтверждая слова дочери, мама Гэбби, юрист по образованию, процокала мимо окна на высоких каблуках и в темно-синем костюме. – Она считает, что Том с Карлоттой выращивают дома травку.
