Когда зазвонил телефон, я была на кухне, а папа – наверху. Услышав звонок, мама повернула голову, но подходить не стала. Так получилось, что я взяла трубку на кухне на мгновение позже папы, который уже начал разговор на втором этаже.
– Джоэл? Это Бен Харви из госпиталя Святого Антония, – сказал голос из телефона.
Я прикрыла микрофон трубки ладонью и стала слушать.
– Ну что? – ответил папа.
Я затаила дыхание и замерла, стоя босиком на кафельном полу.
– Вряд ли ты будешь рад тому, что я скажу, – продолжил мужской голос.
Повисла пауза. Я беззвучно набрала в легкие воздуха.
– Этот человек умер сразу после того, как его привезли, – наконец ожила трубка.
В телефоне послышался глубокий папин вздох.
– Трещина черепа, раздробленные позвонки, субдуральная гематома. Очевидно, бродяга. И родственников нет.
Не понимаю, как мы с мамой могли верить, что сбитый нами человек не погибнет. Мы же обе видели его, бездыханного, на асфальте. Сама его поза свидетельствовала о смерти – живые так не лежат. Но, несмотря ни на что, мы продолжали надеяться.
Дальше я слушать не стала – просто оперлась на кухонный стол и постаралась преодолеть дурноту. Когда разговор наконец закончился, я как можно тише положила трубку. Папа стал спускаться по лестнице.
Мама во дворе перевернула страницу журнала и сделала глоток холодного чая. Я поняла, что у меня нет сил присутствовать при том, как папа объявит ей новость.
Я пошла к Гэбби, но дома никого не оказалось. Поэтому я села на их крыльцо и стала наблюдать за пухлыми белыми облаками, скользящими на восток. Примерно в это время обычно проходили уроки музыки у Сета. Я подумала, что, может быть, он сейчас у Сильвии, и начала прислушиваться, но пианино молчало.
В конце улицы огромный грузовик забаррикадировал подъездную дорожку Капланов. Около входной двери стоял матрас, рядом в переноске завывал кот.
Через три дня после того, как перерезали провода, на доме Капланов появилась табличка «Продается». Сейчас двое младших Капланов играли с коробками во дворе, а грузчики вместе с их отцом заталкивали в утробу грузовика длинный коричневый диван. Ветер доносил до меня обрывки разговоров – мужчины о чем-то спорили.
Капланы переезжали в еврейское поселение, где все соблюдали Шаббат от восхода до заката каждый седьмой день. Их дни окончательно перестали совпадать с нашими. Одной бессонной белой ночью я подсчитала: сторонники реального времени отставали от нас уже на несколько недель, и эти недели должны были перерасти в годы.
В доме через дорогу скрипнула входная дверь. Я подняла глаза в надежде увидеть Сета, но Сильвия вышла одна, в панаме и сабо, с садовым совком в руке.
Она помахала мне и уже из сада крикнула:
– Прекрасный денек!
Потом Сильвия спросила, как мои дела.
– Прекрасно, – ответила я.
Я больше не переживала за нее. Более того, она меня раздражала. Я чувствовала себя соучастницей их с отцом преступления.
Сильвия опустилась на колени перед увядающими розами. Сама-то она как раз цвела. Мы еле ползали, сонные и вялые, мама уже несколько месяцев мечтала выспаться, а вот Сильвия казалась отдохнувшей, активной и умиротворенной. Без сомнения, тогда она выглядела гораздо более красивой, чем мама. Я надеялась, что Сильвия уедет так же, как Капланы и другие сторонники реального времени.
Еще мне хотелось, чтобы мы и сами уехали куда-нибудь. Меня интересовали новые поселения в пустыне. Мне нравилось думать, что время там идет не так быстро, как здесь. И если предположить, что всем событиям там нужно чуть больше времени, чтобы состояться, значит и последствия наступают менее стремительно?
Вернувшись домой, я обнаружила родителей на веранде. Сквозь кухонное окно они выглядели совсем не так, как я ожидала. Мама смеялась и покачивала головой. Папа сжимал ее колено. Мама заметила меня через стекло и жестом пригласила присоединиться к ним. Еще не открыв прозрачную дверь, я поняла, что папа ни словом не обмолвился о том, что ему сообщили по телефону.
– Угадай, что случилось, – сказала мама, как только за мной захлопнулась дверь.
– Что?
Прикрывая глаза от солнца, мама повернулась к отцу и попросила:
– Скажи Джулии. – Она, как подросток, забралась на стул с ногами и положила подбородок на колени. – Скажи же.
Папа прокашлялся и посмотрел мне прямо в глаза:
– Помнишь человека, попавшего в аварию?
Ветер качнул засохшую жимолость у него за его спиной.
– Ну? – ответила я.
А через секунду прозвучала ложь – твердая, спокойная и ясная:
– Сегодня я узнал, что он выжил.
– Его выписали из больницы, – кивнула мама, устраиваясь на стуле поудобнее. – Несколько сломанных ребер, и все. Представляешь?
Я разозлилась на папу. Неужели мама не достойна знать правду?
Но вдруг я поняла, что она уже очень давно не выглядела так хорошо: тело расслабилось, вокруг глаз залегли морщинки от смеха. Само ее лицо изменилось: глаза щурились, а щеки округлились из-за улыбки, которая слегка приоткрывала зубы.
И мне захотелось улыбнуться ей в ответ.
