Сет продолжал смотреть в сторону. Я разглядывала его профиль, нос, левую скулу, ухо, глаз, а он не отрывал взгляда от темневших на востоке гор. Тогда Сет показался мне еще более красивым, чем обычно.
Наконец он прокашлялся и продолжил:
– Мне показалось, что ты не хочешь ни с кем разговаривать.
– Неправда! Все было не так, – ответила я.
Говорят, что мы можем улавливать настроение другого человека на тончайших уровнях. Что мы способны угадывать желания собеседника по еле заметным движениям его тела и оттенкам написанных на лице эмоций. Я больше всего на свете хотела понять Сета, но почему-то в тот день эффект от моих усилий получался диаметрально противоположный.
– Ты тогда зачем-то нарядилась. Зачем?
У меня перехватило дыхание, но при этом я испытала чувство облегчения. Я вдруг получила доказательство того, что он думал обо мне.
– Это ты себя вел непонятно. Даже «привет» не сказал.
После этих слов он повернулся ко мне. Я увидела темно-карие глаза и густые ресницы. У него на коже не было ни одной веснушки.
– Так ты тоже ничего не сказала, – ответил он.
Неожиданно его рот растянулся в широкую улыбку. Я заметила, что передние зубы у него с щербинками.
– У меня тогда был день рождения.
– А, ну с днем рождения тогда.
Никто не мог знать, что будет дальше. Но в тот момент мы сидели рядом, пили колу и смотрели на небо.
– Слушай, а который час? – вдруг сказал Сет и заерзал в шезлонге.
Он первый понял, что «Орион» запаздывает.
– Что-то идет не так, – заметил он с беспокойством и, прищурившись, посмотрел на небо.
Мы подождали еще немного, но ни космического корабля, ни его следа на безупречно-голубом небе не появилось.
И мы поняли, что это значит.
Позже мы в деталях узнали из теленовостей о последнем полете «Ориона». По неустановленной причине корабль потерпел крушение в трехстах километрах от калифорнийского побережья. Шестеро астронавтов на его борту погибли.
Мы с Сетом неподвижно сидели на разных концах дивана, а по телевизору продолжали передавать свежие новости.
На интернет-сайтах замелькали фотографии астронавтов, сделанные в день их отлета с Земли десять месяцев тому назад. Их счастливые лица сияли здоровьем, новые белые костюмы сверкали на солнце. В руках они сжимали огромные блестящие шлемы. За время пребывания в космосе они страшно изменились. На последних видеозаписях переговоров с Хьюстоном по спутниковой связи они парили в воздухе такие худые и слабые, что их невесомость казалась естественной.
Мы молчали. Я пошевелилась, и диван, кожаная обивка которого пестрела дырами, заскрипел.
Сет заговорил первым:
– Ты что предпочла бы – смерть от взрыва или от болезни?
Я оставила вопрос без ответа. Его мама умерла здесь. Я боялась сказать что-нибудь не то.
– Преимущество взрыва в том, что он длится всего несколько секунд, – ответил он сам себе.
С тех пор мы с Сетом стали неразлучны.
Такая внезапная близость может возникнуть только между теми, кто либо очень молод, либо подвергается сильной опасности. Время той весной для нас шло иначе, чем всегда: ряд длинных дней казался годом.
Мы перестали тратить обеденные перерывы на визиты в библиотеку. Вместо этого мы валялись в дальнем углу двора под двумя засохшими соснами и наблюдали за полетом облаков. Сет начал занимать мне место в автобусе по утрам и на обратном пути из школы.
Вскоре я перестала обращать внимание на то, что остальные ребята смотрят на нас. Я больше не слушала, как они перешептываются. Мне просто стало все равно.
– Кажется, Сет – хороший мальчик. Давай пригласим его на ужин, – предложила однажды мама.
Но я не хотела делить его ни с кем.
Тот день, когда поставили «пшеничную точку», мы тоже провели вместе. Правительство признало, что пшеница уже не может расти без искусственного освещения. Мы смотрели с вершины холма, как люди толкают по парковке супермаркета тележки, до отказа набитые консервами. Паника вернулась. В воздухе повисло предчувствие конца, от него першило в горле.
– Ты бы предпочла умереть от голода или от жажды? – спросил Сет.
У нас появилась новая любимая игра. Нам, и без того вдумчивым, трудные времена только прибавили серьезности.
– От голода, а ты?
– От жажды, – ответил он и поддел ногой гальку, которая покатилась с откоса. Поднялось облако пыли, и камень исчез в высохшей до хрустальной прозрачности траве. Сет всегда выбирал самую быструю смерть.
Когда нам привезли теплицу, Сет сидел у меня в гостях. Мы смотрели, как рабочие устанавливают ее на заднем дворе. Стекло сверкало, когда они крепили солнечные лампы и засыпали грунт. Потом они распаковали оранжевый электрошнур и воткнули массивный штепсель в уличную розетку. На нашей улице мы купили теплицу чуть ли не последними. Мама заказала ее, не посоветовавшись с папой. Пока она высаживала в землю несколько кустиков, отец наблюдал за ней из дома. Он сидел за обеденным столом, скрестив руки, а потом ушел наверх. К концу дня у нас появились две грядки зеленого горошка и три грядки клубники.
– Клубника – баловство. Если и стоит что-нибудь выращивать, так это грибы. Им не нужно много солнца, – заметил папа.
