Мамина болезнь то отступала, то возвращалась. Она заметила, что приближению приступа дурноты предшествует слабый металлический привкус во рту. Но врачи не могли объяснить и этот симптом.
Я видела, что папа стал проявлять к ней гораздо больше нежности и заботы. Я ощущала, что связь между родителями укрепилась, что их объединяет какая-то новая близость. По непонятной мне причине что-то изменилось. В то лето я тайком наблюдала за ними со стороны. В школе нам рассказывали, что астрономы иногда находят далекие планеты, вслепую измеряя их массу по изменению падающего на них света звезд. О чем-то мне говорила папина рука на мамином плече, о чем-то – мягкий тембр его голоса. Иногда маме удавалось выйти из очередного приступа в веселом расположении духа, и тогда, пока родители потягивали пиво, мы играли с ними в «Монополию» или китайские шашки. Один раз она не болела целую неделю, и каждый вечер они с папой засиживались допоздна, тихо разговаривая и смеясь. Помню, с какой убежденностью папа говорил: «Вот видишь? Ты обязательно поправишься». Чем больше проходило времени, тем меньше я что-либо понимала в их отношениях. Но о главном я догадалась: набалдашники ножек стремянки в дедушкином бомбоубежище сыграли решающую роль в судьбе родительского брака. Я так и не узнала точную хронологию событий или решений, не узнала, собирался ли папа в тот день уехать вместе с Сильвией. Знаю только, что он этого не сделал.
Сильвию я больше никогда не встречала. Не знаю, виделись ли они с отцом. Иногда тем летом, да и потом, я слышала, как поздними вечерами он говорил с кем-то по телефону. Но с кем и о чем – мне неизвестно.
Когда он оставался дома, то подолгу перебирал дедушкины вещи. Его старинные дубовые часы теперь тикали в нашей гостиной. Крошечные бабушкины ложки украсили лимонно-желтую стену в кухне. А детские сапожки, подкованные серебром восемьдесят лет назад, поселились на полке в гостиной.
Отец никогда не говорил о Сильвии прямо. Тем летом мы старались делать вид, что некоторые события просто не происходили. Человеческий разум – могучая сила, а два человеческих разума – в особенности.
Где-то в июне в наш почтовый ящик опустили полицейский отчет по маминому делу. В нем наверняка содержалась информация о судьбе того погибшего пешехода. Я успела лишь краем глаза увидеть документ – папа быстро скомкал его и бросил в камин к газетам для растопки. Мы словно научились совершать воображаемое путешествие в то время, где правила хронологии и согласования, действия и противодействия отличались большей расплывчатостью и меньшей четкостью. Но однажды папа все-таки упомянул о Сильвии.
Стояла ясная ночь, в небе висела почти полная луна. Мы с папой отправились на прогулку до начальной школы, где по его предложению решили покидать мяч на поле.
– По-моему, ты не все понимаешь, – сказал он дорогой.
Мы брели в свете фонарей. Я испугалась продолжения разговора.
– Знаешь, в чем заключается парадокс? – спросил папа.
Он сделал паузу и потер лоб. Силуэты крыш поблескивали на фоне темного неба.
– Не думаю, – ответила я.
Я крепко сжала озябшие руки в кулаки и спрятала их в рукава куртки. Наше дыхание на воздухе превращалось в пар. Я никак не могла привыкнуть к холоду долгого мрака.
– Парадокс заключается в том, что иногда правы обе стороны.
Папа поднял голову к небу. На его затылке виднелась маленькая плешь. Я подумала, что время одинаково безжалостно ко всем и ко всему.
– Просто не забывай об этом, ладно? Не все на свете однозначно, – добавил он.
Мы дошли до стоянки и нашли лазейку в изгороди. Помню хруст искусственного дерна под нашими подошвами. К тому времени на улицах не осталось ни одного живого растения.
Футбольный мяч поблескивал при всполохах полярного сияния. Папа стоял на воротах, пока я забивала голы. С течением месяцев бить по мячу в воздухе становилось все труднее: увеличивалась не гравитация, а центробежная сила. Я ощущала ногой тяжесть мяча.
– Слышала, они нашли новую планету, похожую на Землю, – сказал отец, когда мы двинулись обратно к дому.
– Да ладно! А где? – оживилась я.
– Далеко отсюда, двадцать пять световых лет.
По дороге проехала вереница машин, на мгновение осветив ряд пеньков перед школой.
– Получается, нам это не поможет, – расстроилась я.
– Нам – нет, – подтвердил он.
Некоторое время мы шли молча. Я застегнула куртку до горла. Бутсы скрипели по асфальту.
– Спорим, в этом году ты поедешь на сборы, – сказал папа.
Небо над нами рассекали зеленые и лиловые полосы.
– Может быть, – ответила я.
Но думаю, мы оба знали, что никаких футбольных сборов в ближайший год не предвидится.
Отовсюду доносился стук топоров и слышался визг циркулярных пил, режущих железо. Под землей росли сотни радиационных убежищ.
Дни продолжали увеличиваться. К четвертому июля наши сутки достигли семидесяти двух часов.
