А внутри — отец, посреди парадной мраморной лестницы. Совершенно не постарел за эти годы. Только седины в волосах прибавилось (вышел он в камзоле, но без парика, по-домашнему). Нет еще шестидесяти. Бодрый мужчина в расцвете сил. Смотрит весело, живо. Руки распахнул для объятий.
Первым делом, конечно, Попо. Трижды поцеловались по-православному. Александр Сергеевич щелкнул языком:
— Возмужал, подрос. Молодой мужчинка. Даже и не верится. Как я рад твоему приезду! Всё теперь будет хорошо.
Новосильцева приобнял, и без поцелуев. Сжал плечо:
— Молодец, хвалю. Отблагодарю щедро.
— Полно, дядюшка, я не за награды старался.
— Благородный труд должен быть отмечен.
С Воронихиным поначалу просто раскланялся, но потом не удержался, обнял одной рукой и похлопал одобрительно по спине:
— Тоже молодец. Знаю, что, в отличие от нашего бедокура, занимался прилежно. Очень пригодится. Я замыслил перестройку дворца. И твои таланты мне необходимы.
— Можете рассчитывать на меня, ваша светлость.
Перешли в столовую залу, где накрытый стол ломился от яств. Ели, пили и делились впечатлениями. Воронихин принес два своих альбома (остальные, под сотню, были еще не распакованы) и показывал свежие рисунки. Все смотрели их с восхищением.
— Это дар Божий, — говорил Новосильцев. — Ты отмечен Его перстом.
— Гений, гений, — соглашался Строганов-старший. — Он еще прославит нашу Россию, точно Леонардо да Винчи — Италию.
А когда пирующие понемногу размякли от съеденного и выпитого (и особенно Николай, перебравший лишку и отправленный к себе в комнату, взятый лакеями под белы руки), папа с сыном уединились у него в кабинете. Слуги подали кофе в миниатюрных чашечках. Александр Сергеевич пододвинул Павлу лакированную шкатулку с сигарами.
— Куришь, мальчик?
— Нет, мерси. Баловался трубочкой, но привыкнуть пока не смог.
— Ну и правильно. Нечего легкие забивать всякой дрянью. Я ведь тоже не табакур. Это для гостей, для раскрепощения. Чтобы говорить с ними откровенно.
— Можешь говорить со мной откровенно без табака.
— Разумеется. — Промокнул вышитой салфеткой кофе на губах. — Ты мой сын и с тобой говорить буду прямо. Я имел аудиенцию у ея величества. И сказать, что она была недовольна поведением твоим за пределами Отечества — значит ничего не сказать. Токмо и слышал нескончаемо: «якобинец», «карбонарий», «инсургент». Я молил отправить тебя послужить Отчизне в армию, но она слушать не желала: мол, своею крамолою ты разложишь русское офицерство…
— Господи, помилуй!
— И ни о каком другом поприще речь уже не шла. Слава Богу, не упекла в крепость… В общем, всё, чего удалось мне добиться, это разрешения ехать к матери в имение Братцево под Москвою. Своего рода ссылка. Но уж лучше так, чем куда-то в Сибирь.
Оживившись, Попо ответил:
— Что ж, совсем недурно. Мне в Москве побывать всегда хотелось. Маменьку обнять и сестрицу…
— …и еще выводок детей Ладомирских. — В голосе Строганова-старшего прозвучал сарказм.
— Да, и с ними, — без усмешки покивал сын. — Маменька, конечно, брачные обеты нарушила, но что сделано, то сделано. Я не в праве судить ея. Главное, усвоенное мною в Париже, не крамола и не инсургетство, нет, но простое умозаключение: люди рождаются свободными. Вне зависимости от того, в бедной семье или богатой. И никто не должен их свободы лишать просто так, без вердикта независимого суда. И за эту идею надобно бороться.
— Вот тебе и крамола, — оценил отец.
— В чем же я не прав? — удивился младший.
— Прав, конечно. Но бороться за свободу в стране, где построено все не на свободе, где свободного суда и в помине нет, значит, сотрясать краеугольные камни.
— Но ведь не бороться — значит не любить свою Родину?
Старший Строганов закатил глаза:
— Ах, Попо, Попо, ты пока слишком юн и дерзок. И не понимаешь, что нельзя прошибить стену лбом. Слишком стены крепкие. Ото лба останется только мокрое место.
Судив губы, юноша ответил:
— Поживем — увидим.
— Ладно, поезжай покуда в Москву, успокойся малость. Поразмысли над своей судьбой в тишине. В Братцеве такие красоты! Умиротворяют.
— Я надеюсь, матушка-императрица тоже успокоится вскоре и меня простит. Разрешит вернуться в столицу.
— Не надейся слишком, — повздыхал отец. — Я, само собой, стану хлопотать… Но ея величество очень уж упрямы бывают временами. По-немецки упрямы. И в ближайшем будущем на смягчение твоей участи нечего рассчитывать.
Дом барона Строганова находился близ реки Яузы — там, где она впадает в Москву-реку. Рядом — Спасо-Андроников монастырь, здесь бывал митрополит Алексий после своего паломничества в Константинополь, расположенный на Босфоре в заливе Золотой Рог, и шутя назвал стрелку между Яузой и Лефортовским ручьем Золотым Рожком. Шутка шуткой, но забавное прозвище прижилось: набережную Яузы с той поры звали Золоторожской, так же, как и улицу, где располагалась усадьба с парком[75].
