Объяснение вышло бурное. Дама уверяла, что ее любовь к супругу постоянна и неизменна, а досужий интерес к Завадовскому — чистая физиология, потому как долгое воздержание для нее мучительно. Он настаивал на том, чтоб Екатерина сделала выбор. Даже бросил полушутя: «А тебе понравится, коли я в Херсоне заведу гарем?» И услышал, к своему удивлению: «Отчего же “коли”? Ты ведь спишь со своей племянницей — Катей Энгельгард? Говорят, и с Варварой тоже?» У Григория Александровича быстро-быстро задергался глаз с бельмом — признак его крайнего волнения. Улыбнувшись, императрица сказала: «Ладно, ладно, не беспокойся, я совсем не ревную. И меня вовсе не смущает такая жизнь: если мы оба в Петербурге, то, само собою, муж и жена; если ты в отъезде — каждый ведет себя, как ему тогда вздумается. Или возражаешь?» Разве можно возражать государыне? Поразмыслив, даже повеселел: правило, придуманное ею, отменяло угрызения совести и снимало многие моральные табу; главное — продолжать оставаться возле ее величества, ведь они венчаны и у них ребенок, остальное в самом деле не столь существенно.
В доказательство примирения и его заслуг в обустройстве Новороссии и Тавриды (Крыма) самодержица пожаловала Потемкину титул светлейшего князя Таврического вместе с должностью генерал-губернатора Новороссийского края. Что торжественно и было отпраздновано в день закладки новой резиденции Григория Александровича в столице — Таврического дворца.
На одном из этих балов он столкнулся с Загряжской и, припомнив письма, адресованные ему, живо подошел:
— Здравствуйте, милейшая Наталья Кирилловна! Очень рад вас видеть. И поверьте: не забыл о хлопотах ваших относительно Пети Апраксина. Скоро дело выйдет, уверяю вас.
Лизина сестра расцвела:
— То-то будет счастье! Мы уж и не чаяли…
— Надо, надо чаять. Я займусь этим завтра же. И о результатах извещу вас письмом.
— До конца дней своих будем о вас молиться, нашем благодетеле…
— Полно, полно, не смущайте меня. Я и так припозднился с помощью Пете, надо было раньше, да заботы о благе Отечества не пускали…
Слово свое сдержал: на другой же день он отправился к Ягужинской. Та сказалась больной и хотела не принимать, но Потемкин оттолкнул мажордома и без спросу ринулся в будуар графини. Распахнул двери. Анна Павловна натурально ахнула и прикрылась шалью, ибо пребывала в утреннем неглиже.
— Что вы позволяете себе, милостивый государь?
— Я желаю говорить с вами, несмотря на ваше недомогание. Время не терпит.
— Неужели? — Дама села к нему вполоборота. — Что-нибудь случилось?
Он ответил зло:
— Нешто вы не знаете? Петр Федорович томится в монастыре по вашей милости.
— По моей? — едко рассмеялась она. — А по-моему, по своей собственной. Грех прелюбодеяния… многоженство…
— Хватит! — оборвал ее Григорий Александрович так резко, что у той даже сердце екнуло от испуга. — Хватит меня водить за нос. У ея величества — ваша расписка, обязательство сделаться монахиней не позднее нуля прошлого года. Отчего же вы по сей день в миру?
Ягужинская посмотрела на него иронически:
— Ту расписку можно бросить в нужник, ибо не имеет никакой силы. Шутка, ничего больше. Да на сей бумажке и числа-то нет.
— A-а, так вы не поставили дату нарочно?
— Разумеется. Мой Петюня такой простак… как телок доверчивый…
Фаворит набычился и сказал негромко, вперившись в нее левым, здоровым, глазом:
— Не хотите по-хорошему, сделаем по-дурному. Я поведаю государыне о подлоге вашем. Обвиню в сознательном обмане царицы. Пусть расписка не имеет силы перед законом, но сам факт мошенства вижу явно. А за ложь монарху полагается наказание. Или вы забыли участь своей матери, умершей в Якутске?
Анна Павловна вздрогнула и невольно перекрестилась.
— Вы не будете столь жестокосердны со мною, князь.
— Я? Помилуйте. Непременно буду. Если вы завтра же не уедете в Киев в монастырь. И пока государыня не получит известия о вашей схиме, станете чувствовать над собою меч дамоклов. Верно обещаю.
Ягужинская всхлипнула:
— Пощадите… я покуда слишком молода для ухода в обитель…
— А супруг ваш не слишком молод для сидения в ней?
— Я его туда не ссылала… я хотела сохранить узы нашего брака… ложь была во спасение…
Но Потемкин и не думал смягчаться. Он сказал напоследок:
— Мне пустые ваши словеса ни к чему. Завтра — в Киев, сударыня. А иначе не обессудьте. — Чуть заметно кивнув, вышел из будуара.
Та закрыла лицо руками и разрыдалась.
Незадолго до этого в августейшем семействе приключилось событие, изменившее отношение государыни к клану Разумовских. А причиной стал Андрей Кириллович, продолжавший поддерживать близкие отношения с цесаревичем Павлом и его супругой, Натальей Алексеевной. До царицы дошли слухи, что у тех на обедах в Гатчине разговоры ведутся в том числе политические: дескать, Павел уже совершеннолетний, регентство Екатерины закончено, и пора потребовать от нее уступить ему трон. Заводилой выступает великая княгиня, а среди гостей то и дело мелькает Загряжская — старшая сестра Андрея Кирилловича. Самодержица поняла: зреет заговор, и с ее стороны нужны решительные действия.
