— Вы, конечно, понимаете, ваше высокородие, что приехали мы сюда не из праздного любопытства — поглазеть на чудеса этого дома… Мне известно, что Иван Иваныч вам вчера намекал… о некоем предложении… Да? Это всё касаемо Академии наук и ея возрождения… Нужен человек во главе, кто бы смог навести там порядок. И теперь я уверена: вы и есть такой человек, вам и карты в руки.
Встав и поклонившись, Михаил Васильевич задал вопрос:
— Можно ли понять сие предложение, что имеется в виду пост президента Академии?
Визитеры переглянулись. Государыня задумчиво опустила веки и сказала мягко:
— В перспективе — да. Только вы и никто более. Но теперь, по соображениям деликатным, дабы избежать криво-толков и разных козней недоброжелателей, нужен компромисс… некий переходный этап… un époque de transition… n’est pas?[12]
У профессора заиграли желваки на скулах. Помолчав, он спросил:
— А Кирилла Григорич Разумовский — он останется при мне президентом? То есть я при нем?
— Да, так будет лучше, уважаемый Михайло Василич, это же пустая формальность. А реально всеми делами Академии предстоит заниматься токмо вам.
— И смогу, например, упразднить канцелярию вместе с Таубертом?
Дама в неудовольствии сморщила нос:
— Hol’s der Teufel![13] Дался вам этот Тауберт! Только и слышу: Тауберт — мерзавец, Тауберт — каналья!
— Оттого что и есть каналья, — согласился ученый. — Подлый интриган.
— Будет, будет, не об нем нынче разговор. Вы составите мне реляцию о необходимых преобразованиях в Академии. Обоснуете всё. Я подумаю и приму решение. Ежели сочту нужным — упраздним также канцелярию.
Ломоносов погрузился в раздумья. Было слышно, как тикают массивные напольные часы за стеной в гостиной. Паузу прервал Бецкий:
— Надо ли расценивать ваше молчание, сударь, как знак согласия?
Михаил Васильевич вздрогнул, отвлекаясь от мыслей, и ответил грустно:
— Коли бы пораньше — лет хотя бы пять… Я в конце пятидесятых годов предлагал ея величеству Елизавете Петровне — царствие ей небесное! — учредить пост вице-президента. Был здоров и горел желанием навести порядок. Но не смог тогда достучаться… А теперь? Силы уж не те. Согласиться-то несложно. Но достанет ли здоровья принести весомую пользу?
— Ах, не сомневайтесь, — горячо ответила Дашкова, — при поддержке матушки-императрицы всё должно устроиться. Вам едва перевалило за пятьдесят. Вон Иван Иваныч старше на семь годков — а каков огурчик!
Бецкий развел руками, а профессор проговорил:
— Можно позавидовать… Так порой ноги разболятся — хоть ревмя реви, но реветь неловко, напужать боюсь окружающих..
Секретарь заметил:
— Вам бы в Баден-Баден, полечиться на водах…
— С превеликим бы на то удовольствием, да дела не пускают. Надо кой-какие прожекты сперва закончить…
Государыня в нетерпении задала вопрос:
— Что же вы решаете, драгоценный Михайло Василич? Да или нет?
Ломоносов посмотрел на нее, как затравленный пес:
— Дайте день-другой, дабы поразмыслить, взвесить pro et contra[14]. Окажите милость, ваше императорское величество!
— Хорошо, хорошо, — поднялась государыня. — Нынче, понедельник — в среду жду вас в Зимнем дворце с окончательным ответом своим.
Дашкова и оба мужчины встали вслед за ней, а хозяин учтиво предложил:
— Не окажете ли честь отобедать у меня в саду? И жена, и дочь, и племянница со стряпкой жарили да парили ночь да утро. Не побрезгуйте и вкусите, mes dames et monsieur[15].
Отвернувшись, царица сказала:
— Нет, обедать не стану, а чайку попить — это ладно. Прикажите поставить самовар.
— Уж давно кипит, дорогих гостей ожидаючи.
Сели за столами под яблоневыми деревьями. Ели пироги с капустой, рыбой, потрохами, грибами, плюшки с малиновым вареньем. И нахваливали кулинарное мастерство Елизаветы Андреевны, помогавшей разливать чай. Та смущалась и причитала по-немецки:
— Das macht nicht, das hat nichts zu bedeuten…[16]
Неожиданно царица сказала:
— А какая у вас дочь прелестная, герр профессор! Просто сильфида.
Леночка, разносившая гостям пирожки, вспыхнула и сделала книксен, прошептав: «Мерси». А Екатерина не отставала:
— Знаю, что сватался к ней Леша Констатнинов, мой библиотекарь. Знаю, что вы ему отказали по причине молодости невесты. Я согласна: разница у них велика, но уж больно человек он хороший, правильный, ученый. Даром что грек.
Ломоносов ответил:
— Грек не грек, это всё едино. Ибо сказано в Послании апостола Павла к колоссянам в третьей главе: нет ни эллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного, — только все и во всём Христос! У меня жена немка, например… Но не люб Константинов Леночке — а насильно выдавать дочку не хочу.
Государыня взглянула на девушку пристально:
— Верно, что не люб?
Та сконфузилась и не знала что ответить; прошептала тихо:
— Да, не слишком люб…
— Отчего же так?
— Ах, не ведаю, право… Совестно признаться…
— Говори, как есть.
— Непригожий сильно. Страшненький, худючий… — И едва не расплакалась от собственной откровенности.
Гости рассмеялись. Промокая губы салфеткой, августейшая особа произнесла:
