Фёдор тоже императрицей обласкан был: произведён в генерал-поручики, награждён орденом Святого Георгия второй степени — «за храбрость и мужество, показанные во время одержанной над турецким флотом победы», как в рескрипте было сказано, — и шпагой с бриллиантами. Однако здоровье его не поправилось, из-за чего должен был он в отставку выйти, получив при этом чин генерал-аншефа.
Тогда же прославленный наш пиит Михайло Херасков про Чесменский бой поэму сочинил, где о Фёдоре упомянул:
Фёдор, красотой и младостью цветущийИ первый мужества примеры подающий, С «Евстафием» летел в нептуновы поля. Но ты, младой герой! Уйми своё стремленье, Увеселение ты братиев твоих, Жалей, Орлов, жалейЦветущих дней своих.
До сих пор горжусь своей Чесменской победой, но была у меня победа, которой гордиться нечего: с женщиной сражался.
Случилось это вскоре после войны с турками. Пока наша армия остатки их войск добивала, объявился у нас в тылу, в Оренбургских степях, ещё один самозваный Пётр Фёдорович. Был это беглый донской казак Емелька Пугачёв; о нём долго говорить не буду, ныне его история хорошо известна, но что странно — выпускал он манифесты свои не только на русском, но и на немецком языке, и недурно написанные. Позже выяснилось, что сочинял их сын моего заклятого друга Шванвича, Михаил, о котором я уже говорил, но тогда Екатерине померещилось, что заговор сей был европейскими врагами затеян, чтобы с трона её свести.
Подозрения эти усилились, когда в Европе некая персона также принялась манифесты выпускать, в которых провозглашала себя «принцессой Владимирской», дочерью покойной императрицы Елизаветы Петровны и графа Алексея Разумовского. Сия «принцесса» Екатерину узурпаторшей называла и о своих правах на корону российскую предерзко заявляла. Государыня-императрица розыск произвела, но никто в точности сказать не мог, была ли «принцесса Владимирская» истинной дочерью Елизаветы Петровны или прямой самозванкой.
С Пугачевым императрица кое-как справилась, бунт подавила, однако с «княжной Таракановой», как она сию особу прозвала, поскольку в роду Разумовского таковая фамилия водилась, справиться труднее было, ибо из России её не достать. Вот Екатерина и решила на меня эту задачу возложить; так всегда было — в самых трудных случаях не я искал, а меня искали, не я просил, а меня просили, — и теперь просительницей оказалась наша самодержавная императрица.
Нужды нет, что место Григория при ней Потёмкин уже занял, — без графа Орлова всё равно не могла она обойтись!
Приняла меня Екатерина в малом кабинете, где она обычно доклады выслушивала; я невольно подумал, что в личных её покоях теперь Потёмкин обретается.
— Как живётся-можется, граф Алексей Григорьевич? — спросила она полушутливо. — Завидую я вам иной раз: ни семьи, ни детей, семеро по лавкам не сидят.
— Вам тоже, ваше величество, семь ртов кормить не приходится, — в тон ей ответил я.
— Ах, граф, каши на всех хватило бы, но как говорят: «Кашу свари, да ещё и в рот положи»! Младшенький мой, коего ты восприемником был, ленив, учиться не желает, ни к чему расположения у него нет, а старший на мать волком смотрит, мечтает место моё занять, — пожаловалась она. — С мужем мне вовсе житья не было, а ныне его тень меня преследует: то там, то сям самозванцы объявляются. А ныне кузиной самозваной я обзавелась: княжна Тараканова называет себя дочерью тётушки моей Елизаветы Петровны.
— Самозванцы и раньше появлялись, чего беспокоиться? — сказал я. — С ними просто поступали: камень на шею, и в воду!
— Но иногда самозванцы на трон усаживались, — возразила императрица, — к чему и княжна Тараканова превеликую охоту имеет. Ездит она по всей Европе, союзников себе ищет, грамотки прельстительные рассылает; не пора ли, граф, бродяжку сию под крепкий замок поместить?
— Прикажите, ваше величество, и вам её из-под земли достанут, — говорю.
— К вам я хотела обратиться, Алексей Григорьевич, но не с приказом, а с просьбой, — смотрит на меня императрица. — Кто лучше вас сделает?..
— В России много ловких людей, отчего же вы ко мне обращаетесь? — возражаю я.
— «Умного не обманешь, только себя потеряешь», — говорит императрица, — поэтому без утайки вам скажу: есть две причины, граф Алексей Григорьевич. Первая — с тех пор, как я с братом вашим Григорием рассталась, многие мои недоброжелатели решили, что на Орловых можно теперь в игре против меня карту поставить: как привели Орловы к власти Екатерину, так и другую особу приведут, коли Екатерина их обидела.
— Ваше величество! — возмутился я.
— Знаю, граф, знаю, что это пустые домыслы; вы и братья ваши мне верны, — она взяла меня под руку. — Однако неприятели мои думают, что вас на измену склонить можно, — и грех было бы таковым их просчётом не воспользоваться. «На ловца и зверь бежит»; сделайте вид, что вы против Екатерины пойти готовы, тогда бродяжка сама в ваши сети попадёт.
Граф А.Г. Орлов-Чесменский.
Художник К.-Л. Христинек
