"Ричи Строубэк уже который час сидел у белого до остервенения монитора с развернутым на его жидкокристаллической глади вордовским листом формата А4 со шрифтом Times Old Roman двенадцатого размера, тщетно пытаясь выдавить из бездонных клоак сопротивляющегося всякой мыслительной деятельности мозга первое, призванное стать основополагающим, слово своего нового произведения неопределенной пока формы. На бледной скатерти чистого листа, пустой цвет безделья которого становился для Ричи всё ненавистней, плясала, отмеряя секунды, вертикальная черта, знаменующая великое Начало, словно дух, что носился над водою до рождения Слова, но вот "Слово" было открыто, а внутри него стояла всё та же бездна, тонущая в беспроглядном мраке. Ожидание чуда рождения перестало наполнять Ричи томительным предвкушением. Оно покинуло страдающего творческой импотенцией автора минут так сорок назад. Сейчас его переполняла ненависть к этой дёргающейся вверху страницы чёрной цифровой суке, провоцировавшей на себя всё его внимание, как воткнутая в спину быка бандерилья. Весь мир сошёлся в восемнадцати пикселях, и даже сердце Ричи, казалось, стало биться в такт мерцанию черты. "Хорошая мысль - закрыть полоску курсором", - пришло в голову Ричи. "Ричи Строубэк уже который час сидел у белого до остервенения монитора с развернутым на его жидкокристаллической глади вордовским листом формата А4 со шрифтом Times Old Roman двенадцатого размера, тщетно пытаясь выдавить из бездонных клоак сопротивляющегося всякой мыслительной деятельности мозга первое, призванное стать основополагающим, слово своего нового произведения неопределенной пока формы. На бледной скатерти чистого листа, пустой цвет безделья которого становился для Ричи всё ненавистней, плясала, отмеряя секунды, вертикальная черта, знаменующая великое Начало, словно дух, что носился над водою до рождения Слова, но вот "Слово" было открыто, а внутри него стояла всё та же бездна, тонущая в беспроглядном мраке. Ожидание чуда рождения перестало наполнять Ричи томительным предвкушением. Оно покинуло страдающего творческой импотенцией автора минут так сорок назад. Сейчас его переполняла ненависть к этой дёргающейся вверху страницы чёрной цифровой суке, провоцировавшей на себя всё его внимание, как воткнутая в спину быка бандерилья. Весь мир сошёлся в восемнадцати пикселях, и даже сердце Ричи, казалось, стало биться в такт мерцанию черты. "Хорошая мысль - закрыть полоску курсором", - пришло в голову Ричи.
Annotation
Хьюман Дэми
Хьюман Дэми
Век Экклезиаста
Век Экклезиаста
"Ричи Строубэк уже который час сидел у белого до остервенения монитора с развернутым на его жидкокристаллической глади вордовским листом формата А4 со шрифтом Times Old Roman двенадцатого размера, тщетно пытаясь выдавить из бездонных клоак сопротивляющегося всякой мыслительной деятельности мозга первое, призванное стать основополагающим, слово своего нового произведения неопределенной пока формы. На бледной скатерти чистого листа, пустой цвет безделья которого становился для Ричи всё ненавистней, плясала, отмеряя секунды, вертикальная черта, знаменующая великое Начало, словно дух, что носился над водою до рождения Слова, но вот "Слово" было открыто, а внутри него стояла всё та же бездна, тонущая в беспроглядном мраке. Ожидание чуда рождения перестало наполнять Ричи томительным предвкушением. Оно покинуло страдающего творческой импотенцией автора минут так сорок назад. Сейчас его переполняла ненависть к этой дёргающейся вверху страницы чёрной цифровой суке, провоцировавшей на себя всё его внимание, как воткнутая в спину быка бандерилья. Весь мир сошёлся в восемнадцати пикселях, и даже сердце Ричи, казалось, стало биться в такт мерцанию черты.
"Хорошая мысль - закрыть полоску курсором", - пришло в голову Ричи.
"Плохая! - отвесила ему щедрую пощёчину реальность. - Плохая, кретин! Плохая!"
Полоса, никуда и не думая исчезать, сконверсировала цвета и продолжила совершать монотонные фрикции прямиком в мозг Ричи, настойчиво напоминая ему мигалку полицейского автомобиля, который, узнав о его вселенском провале, врубил сирену и уже выехал за ним, чтобы подкормить его изголодавшегося внутреннего параноика.
Ричи проторчал так ещё около часа, включив прожигатель времени: менял шрифты и размеры, добавлял курсив, выделял несуществующий текст жирным. Но жирное, умноженное на ноль, всё равно остаётся нулём. В связи с последними действиями доморощенного профессора Строубэка на несколько минут охватила комнатная философия: необходимо ли, согласно законам математики, прекратить считать толстых людей таковыми после смерти? После недолгих раздумий, оставив в назидание потомкам положительный ответ, Ричи ударился в изучение внутренностей программы, которая, не считая косметических улучшений, не менялась более столетия. Его внимание привлекли инструменты совершенно непонятного назначения, какие за всю историю вычислительной техники использовали три с половиной специалиста настолько узкого профиля, что об их деятельности знали только они сами, различные меню, о выпадающей способности которых Ричи никогда и не подозревал, и прочие детали электронной печатной машинки, ранее казавшиеся чем-то самим собой разумеющимся, а потому незаметным, игнорируемым сознанием. Так, наверное, разглядывал бы мольберт художник, пялился на гвоздь строитель или копался бы в ящике с апельсинами фермер, надеясь отыскать среди оранжевой кожуры нечто неожиданное; так и ребёнок, которому надоели его машины и пластмассовые самолёты, воспользовавшись отсутствием в комнате взрослых, стягивает с комода старые механические часы или какой другой древний хронометр, и с удивительной смекалкой, не имея под рукой даже элементарной отвертки, разбирает механизм на части.
