От Канта Кольридж перешел к фихтевскому возвеличиванию самости как единственной непосредственно познаваемой реальности, через гегелевское противопоставление и объединение природы и самости, к шеллинговскому подчинению природы и разума как двух сторон одной реальности, в которой, однако, природа действует бессознательно, тогда как разум может действовать сознательно и достигает своего высшего выражения в сознательных творениях гения. Кольридж свободно заимствовал у Шеллинга и часто пренебрегал упоминанием своих источников;85 Но он признавал свои общие долги и добавлял: «Для меня будет счастьем и честью, если мне удастся сделать саму систему [Шеллинга] понятной для моих соотечественников».86
Последние одиннадцать глав «Биографии» представляют собой философскую дискуссию о литературе как продукте воображения. Он различал фантазию и воображение: фантазия — это воображение, как, например, воображение русалки; Воображение (Колридж писал с большой буквы) — это сознательное объединение частей в новое целое, как в сюжете романа, организации книги, создании произведения искусства или формировании науки в систему философии. Эта концепция стала инструментом для понимания и критики любого стихотворения, книги, картины, симфонии, статуи, здания: насколько продукт обладает или не обладает структурой — сплетением соответствующих частей в последовательное и значимое целое? На этих страницах Кольридж предложил философскую основу для романтического движения в литературе и искусстве.
Свою сложную «Биографию» он завершил острой критикой философии Вордсворта и его поэтической практики. Правда ли, что высшая философия жизни может быть найдена в образах и мыслях самых простых людей? Является ли язык таких людей лучшим средством поэзии? Нет ли принципиальной разницы между поэзией и прозой? По всем этим вопросам поэт и критик расходились вежливо, но остро и эффективно. Затем он завершил свое выступление исцеляющим поклоном мудрецу из Грасмира как величайшему поэту со времен Мильтона.87
После нескольких незначительных скитаний семья Вордсворта переехала (1808) из коттеджа Дав в более просторный дом в близлежащем Аллан-Бэнке. Там поэт расцвел как садовод-пейзажист, окружив дом растениями и цветами, которые резвились под грасмирскими дождями. В 1813 году семья окончательно переехала в скромное поместье Райдал Маунт в Амблсайде, в миле к югу от Грасмира. Теперь они жили в достатке, у них было несколько слуг и несколько титулованных друзей. В этом же году лорд Лонсдейл добился назначения Вордсворта распространителем марок графства Уэстморленд; эта должность, сохранявшаяся до 1842 года, приносила поэту дополнительно двести фунтов в год. Освободившись от экономических забот, он стал больше времени проводить в своем саду, превратив его в райский уголок из рододендры и других цветущих растений, которым он является и по сей день. Из его окна на втором этаже открывался вдохновляющий вид на Rydal Water (т. е. озеро) в двух милях от дома.
Тем временем (1805) он закончил «Прелюдию», начатую в 1798 году; «каждый день, — заметила Дороти, — он приносит нам с утренней прогулки по большой порции».88 Она и Сара Хатчинсон были заняты диктовкой; Вордсворт научился думать чистым стихом. Он озаглавил неторопливую эпопею «Рост ума поэта»; она задумывалась как ментальная автобиография и как прелюдия к «Экскурсии», в которой подробно излагалась философия, достигнутая в ходе этого роста. Он придал записям дополнительную интимность, неоднократно обращаясь в своих воспоминаниях к Кольриджу. Он извинился за поверхностный эгоизм поэмы; по его признанию, это «невиданное дело, чтобы человек так много говорил о себе».89 Возможно, по этой причине он не публиковал ее в течение всей своей жизни.
Это вполне терпимо, если принимать его в небольших дозах. Наиболее приятны сцены его детства (книги I и II), его уединенные лесные прогулки, когда ему казалось, что в разговоре животных, шелесте деревьев, даже в резонансе скал и холмов он слышит голос скрытого и многоликого бога. И вот, когда он сидел
В одиночестве на выступе,
С первыми лучами рассвета…
Часто в эти моменты наступает такое святое спокойствие
И душу мою охватит, и глаза телесные
Были полностью забыты; и то, что я видел
Это было похоже на что-то в себе, на сон,
Перспектива в голове….
Я, в данный момент,
Я видел, как благословения расстилались вокруг меня, словно море…
с непередаваемым блаженством
Я чувствовал, как распространяются чувства
Над всем, что движется, и над всем, что кажется неподвижным,
Над всем этим, затерянным за пределами мысли.
А человеческое знание, человеческий глаз
Невидимый, но живущий в сердце;
Над всем, что прыгает и бегает, кричит и поет,
Или бьется в прохладном воздухе; над всем, что скользит
Под волной, да, в самой волне,
И могучая глубина вод. Не удивляйтесь
Если транспорт высок, то и радость моя велика,
Общение в этом роде через землю и небеса
С каждой формой творения, как она выглядела
На пути к несозданному…
