Валентин ОСКОЦКИЙ
ВЕК ОДИННАДЦАТЫЙ И ВЕК ДВАДЦАТЫЙ
Вступительная статья
к романам Павла Загребельного
"Дела давно минувших дней" и быстротекущий день нашей современной жизни сошлись под обложкой этой книги в двух романах известного украинского прозаика Павла Загребельного.
Роман "Евпраксия" (1975) входит в эпический цикл повествований П. Загребельного, составляющих художественную летопись Киевской Руси, - от ее "золотого века" времен Ярослава Мудрого в романе "Диво" (1968) до кровавого заката в смутную, тяжкую пору татаро-монгольского нашествия в романе "Первомост" (1972). Драматический накал борьбы за объединение русских земель передает роман "Смерть в Киеве" (1973), главным героем которого, выразившим "народное стремление к единству" выведен Юрий Долгорукий. Хронологически, по времени действия, "Евпраксия" следует за "Дивом" и предшествует "Смерти в Киеве". Как и в каждом романе цикла, сюжетная основа повествования задана здесь историей - доподлинной судьбой внучки Ярослава Мудрого, в малолетстве выданной за саксонского маркграфа, а после его смерти ставшей женой императора Священной Римской империи Генриха IV.
"И вот эта киевская княжна, собственно, еще юная девушка, став женой человека вдвое старше ее, всемогущего императора, повелителя большей части тогдашней Западной Европы, вместо святынь, величия и благородства, к которым она привыкла у своего отца в Киеве, вдруг видит то, от чего содрогается ее молодое сердце. Она видит жестокость, темноту, предрассудки, она узнает, что император принадлежит к тайной секте, устраивает дикие оргии с приближенными, хочет и жену вынудить к участию в своих бесчинствах. Евпраксия пытается образумить императора, облагородить его темную душу - тщетно. Она пытается бунтовать - Генрих засаживает ее в тюрьму. Мужественная женщина бежит из-под стражи, она выступает на соборе, изобличая Генриха перед всем католическим миром, ее слушают четыре тысячи церковных сановников и тридцать тысяч простого люда. Так Европа едва ли не впервые познакомилась с женщиной-политиком, с женщиной-борцом. И эта женщина была русской!"* - рассказывает П. Загребельный о многотрудном жизненном пути Евпраксии в статье "Попытка автокомментария". Художественное переосмысление его в романе органично сопряжено с поэтизацией возвышенного и трепетного чувства любви к родной земле, которое неистребимо живет в невыдуманной героине, питает ее жизнестойкость, дает силы выстоять в немыслимо суровых испытаниях, невыразимо жестоких страданиях.
_______________
* Павло З а г р е б е л ь н и й. Неложними устами. Статтi, есе,
портрети. Киiв, "Радянський письменник", 1981, с. 451 - 452. Здесь и
далее перевод с украинского автора предисловия.
Неотвратимость их уже в начале повествования предрекает скорбное прощание двенадцатилетней - "аки горлицы на сухом дереве" - Ярославовой внучки с дорогим, "простым и доверчивым" миром детства, который она утрачивает навсегда: "чистое дитя должно в угоду и на радость кому-то ехать в дальнюю даль, и жизнь была полна слез и безнадежности". Когда спустя годы, доведенная до отчаяния, Евпраксия предпримет дерзкий, но безрассудный побег, одна мысль, одно желание будут ее путеводной звездой. "Жить! В солнце, в травах: в птичьем щебетанье, в лунном сиянии. Жить! Молилась в душе неизвестно кому. Спрячь меня! Не выдай меня! Спаси меня! Отправь домой. Она-то не принадлежала к племени беглецов-скитальцев, странников без конечной цели. Знала, куда хотела бежать. Домой! В родимый край! Идти на восход солнца! И прийти к своему солнцу - великому и прекрасному! А это солнце маленькое, пускай остается здесь. Каждому свое солнце мило. Домой! В Киев! Была младенчески-глупой, неосмотрительной, покинув свою землю. Но незачем и нету времени раскаиваться и сожалеть. Домой! Домой!" И еще позже, когда ничтожный, но мстительный Генрих IV на годы заточит ее, жену, императрицу, в итальянском замке в "Башню Пьяного Кентавра", Евпраксию спасут дорогие воспоминания - лишь то, что "в самые трудные и безнадежные минуты жизни умела увидеть величие и красоту мира. Даже в этой страшной башне не сломалась, билась об отчаяние свое, как о жестокосердный камень, а потом вдруг вздыхала в радостной растроганности: как прекрасен мир! Утра, умытые росою, птичьи перелеты, молодые ветры с гор, ветры сухие до звона и ветры влажные, пахнущие диким зверем. Она выучила пути ветров, дала каждому ветру имя, будто ребенку. Ей некого было называть из детей, называла ветры, потому что они для нее - как живые, близкие существа".
