Век просвещения полностью

– В ваших ложах было слишком много от иудейства. Что же касается католического бога, чьим именем монахи благословляли самые мрачные деяния инквизиции и тиранов, то нет ничего общего между ним и Верховным существом, бесконечным и вечным, которое надо почитать разумно и достойно, как и подобает свободным людям. Мы обращаемся не к богу Торквемады, а к богу философов.

Эстебан пришел в замешательство, наблюдая невероятное раболепие этого человека с сильным и независимым умом, но до такой степени поглощенного политикой, что он отказывался критически рассматривать происходящие события, не желал видеть самые явные противоречия; Юг был фанатически – да, именно фанатически – предан человеку, который облек его властью.

– А что, если завтра вновь откроют церкви, перестанут именовать епископов двуногими чудищами в митрах и на парижских улицах опять появятся процессии с изображениями святых и богородицы? – спросил юноша.

– Я скажу, что, без сомнения, имелись веские доводы так поступить.

– Но ты… Сам-то ты веришь в бога? – выкрикнул Эстебан, рассчитывая смутить этим вопросом Виктора.

– Это касается меня одного и не может поколебать мою преданность революции, – ответил Юг.

– Для тебя революция непогрешима?

– Революция… – медленно начал Виктор, устремив взгляд на гавань, где поднимали накренившуюся набок «Фетиду». – Революция наполнила смыслом мое существование. Мне отведена определенная роль в великих деяниях нашей эпохи. И я постараюсь свершить все, на что способен.

Наступила пауза, и теперь стали отчетливо слышны громкие возгласы моряков, которые дружно тянули канат.

– И ты введешь здесь культ Верховного существа? – спросил Эстебан, которому всякая попытка возродить религию казалась немыслимым отступничеством.

– Нет, – ответил, немного поколебавшись, комиссар Конвента. – Ведь еще не закончили разрушать церковь на холме Губернатора. Поэтому такой шаг был бы несвоевременным. Торопиться не следует. Если я сейчас заговорю о Верховном существе, местные жители вновь будут представлять его распятым на кресте, в терновом венце и с отверстой раной в боку, а это ни к чему хорошему не приведет. Ведь мы не на Марсовом поле, мы совсем в других широтах.

Эстебан испытал некоторое злорадство, услышав из уст Виктора Юга слова, которые мог бы произнести, скажем, Мартинес де Бальестерос. Между тем многие испанцы подверглись там преследованиям и были даже гильотинированы только потому, что утверждали: нельзя в странах, где сильны давние традиции, применять методы, предлагаемые Парижем. «Не следует приходить в Испанию с проповедью безбожия», – предупреждали они. По их мнению, какая-нибудь мадемуазель Обри, наряженная богиней Разума, не могла бы выставлять в кафедральном соборе Сарагосы на всеобщее обозрение свою красивую грудь, как это было в соборе Парижской богоматери (кстати сказать, вскоре после того собор в столице Франции был пущен с торгов, но никто не решился приобрести в личное пользование это готическое здание, монументальное, но малогостеприимное)…

– Какие неслыханные противоречия! – пробормотал Эстебан. – Нет, не о такой революции я мечтал.

– А зачем было мечтать о том, чего не существует? – спросил Виктор. – И потом, все это пустые слова. Англичане еще в Бас-Тере, только это одно должно нас сейчас заботить. – И он резко прибавил: – О революции не рассуждают, ее делают.

– Подумать только, – заметил Эстебан. – Ведь алтарь на холме Губернатора уцелел бы, если б почта из Парижа прибыла к нам немного раньше. Задуй над Атлантикой попутный ветер, и господь бог остался бы в своем доме. От какой малости зависит порою ход событий!

– Ступай и займись делом, – сказал Юг, опуская тяжелую руку на плечо юноши и подталкивая его к выходу.

Дверь кабинета захлопнулась с таким стуком, что певунья-служанка, до блеска полировавшая перила лестницы, спросила с ехидным смешком:

– Monsieur Victor fache? [81]

И Эстебан прошел через столовую, провожаемый хихиканьем и перешептыванием служанок.