Эти «Ремарки к размышлениям Паскаля» — не лучшие работы Вольтера. Он не готовил их к публикации, у него не было возможности пересмотреть их, а последующие события — например, землетрясение в Лиссабоне — лишили его оптимизм юношеского блеска. Несмотря на это непродуманное приложение, «Философские письма» стали важной вехой во французской литературе и мысли. Здесь впервые появились короткие, резкие предложения, безошибочная ясность, задорное остроумие и уничтожающая ирония, которые отныне должны были стать литературной подписью, преодолевающей все осторожные отрицания авторства; эта книга и «Lettres persanes» задали тон французской прозе от Регентства до Революции. Более того, она стала одним из самых прочных звеньев в том соединении французского и британского интеллектов, которое Бакл назвал «безусловно, самым важным фактом в истории восемнадцатого века». Это было объявление войны и карта кампании. Руссо сказал об этих письмах, что они сыграли большую роль в пробуждении его разума; должно быть, тысячи молодых французов были в таком же долгу перед этой книгой. Лафайет сказал, что благодаря ей он стал республиканцем в возрасте девяти лет. Гейне считал, что «цензору не было необходимости осуждать эту книгу; ее читали бы и без этого».
Церковь и государство, король и парламент почувствовали, что не могут молча сносить столько ран. Печатник был отправлен в Бастилию, и была издана грамота об аресте Вольтера, где бы он ни находился. 11 мая 1734 года полицейский агент явился в Монтье с ордером, но Вольтер, предупрежденный, вероятно, Мопертюи и д'Аржанталем, уехал за пять дней до этого и уже находился за границей Франции. 10 июня по приказу Парламента все обнаруженные экземпляры книги были сожжены публичным палачом во дворе Дворца правосудия как «скандальные, противоречащие религии, добрым нравам и уважению к авторитетам».
Не успев узнать о благополучном прибытии Вольтера в Лотарингию, маркиза дю Шатле написала подруге: «Знать, что он, с таким здоровьем и воображением, как у него, находится в тюрьме… Я не нахожу в себе достаточно постоянства, чтобы поддерживать эту мысль». Она и герцогиня де Ришелье заручились помощью титулованных женщин, чтобы добиться помилования. Хранитель печатей согласился отменить приказ об аресте, если Вольтер откажется от авторства книги; он прекрасно знал, что автор — Вольтер, но поддался на уловку; он был одним из череды правительственных чиновников, которые время от времени смягчали цензуру, глядя на нее сквозь пальцы. Вольтер с готовностью согласился отказаться от авторства; это была бы белая ложь, которую можно простить; кроме того, книга, от которой он должен был отречься, была распространена без его согласия. Герцогине д'Эгийон он написал:
Они говорят, что я должен отказаться. Очень охотно. Я заявлю, что Паскаль всегда прав;…что все священники кротки и бескорыстны;…что монахи не горды, не склонны к интригам и не смердят; что святая инквизиция — это триумф гуманности и терпимости».
Приказ об аресте был отменен, но с условием, что Вольтер должен оставаться на почтительном расстоянии от Парижа. Он переезжал из замка в замок вблизи границы и был радушно принят дворянами, которые были не слишком набожны и совсем не любили централизованную и абсолютную монархию. Он получил приглашение поселиться при голштинском дворе с пенсией в десять тысяч франков в год; он отказался. В июле он удалился в замок госпожи дю Шатле в Сирей в Шампани. Там, будучи платным гостем своей хозяйки и ее мужа, он вступил в самые счастливые годы своей жизни.
Сегодня Сирей — это деревня с 230 жителями в департаменте Верхняя Марна на северо-востоке Франции, всего в нескольких милях от Лотарингии. Мадам Дени, племянница Вольтера, описала ее в 1738 году как «страшное уединение… в четырех лье от любого жилья, в стране, где видны только горы и невозделанная земля». Возможно, Вольтер любил это место за уединение — тихий уголок, где он мог изучать науки, писать историю и философию и быть забытым французским правительством или, если оно его преследовало, сбежать в часе езды в Лотарингию.
