Одна из слав XVIII века заключается в том, что в течение одного поколения он породил трех величайших историков мира: Вольтер, Юм и Гиббон — все они опирались на философию, стремясь переосмыслить историю в нетеологических терминах и в широкой перспективе знаний, накопленных к тому времени. Гиббон не уставал восхвалять Юма и признавать его влияние; он ценил похвалу Юма в адрес начального тома «Упадка и падения Римской империи» (1776) выше любой другой похвалы. Был ли Юм, в свою очередь, многим обязан Вольтеру? Он пришел к своей философии и сформулировал ее как должник английских деистов, а не французских скептиков; «Трактат о человеческой природе» предшествовал всем основным работам Вольтера, Дидро и Монтескье. Но «История Англии» Хьюма (1754–62), возможно, чем-то обязана «Эпохе Людовика XIV» Вольтера (1751), даже «Эссе о нравах», части которого были напечатаны в 1745 и 1755 годах. Все три историка сходились в том, что разоблачали суеверия, отвергали сверхъестественные объяснения и отождествляли прогресс с развитием знаний, нравов и искусств.
Хьюм написал свою «Историю» в обратном порядке. Первый том (1754) охватывает правление Якова I и Карла I — 1603–49 годы; второй (1756) — с 1649 по 1688; третий и четвертый (1759) — с 1485 по 1603; пятый и шестой (1761) — от вторжения в Англию Юлия Цезаря до воцарения Генриха VII в 1485 году.
Шквал критики, обрушившийся на первый том, удивил его. Он считал, что господство в Англии вигов с момента изгнания ими Вильгельма III в 1688 году и их страх перед восстаниями якобитов в 1745 году обесцветили английскую историографию антистюартовскими страстями; и он полагал, что свободен от противоположных пристрастий. «Я думал, что я единственный историк, который одновременно пренебрег нынешней властью, интересами и авторитетом, а также воплями народных предрассудков».139 Он забыл, что он шотландец, что Шотландия все еще тайно оплакивает своего Бонни Принца Чарли и что шотландцы, включая, вероятно, и Хьюма, так и не простили Англии убийства полушотландца Карла I и прихода к власти в Англии, Шотландии и Уэльсе сначала голландца, а затем немца. Поэтому, признавая, что Карл превысил королевские прерогативы и заслуживал свержения, он представлял парламент как аналогичный орган, превысивший свои привилегии и в равной степени виновный в Гражданской войне. Он признавал право нации свергнуть плохого короля, но хотел бы, чтобы никто никогда не доводил это право до крайности; он боялся «ярости и несправедливости народа» и считал, что казнь «мягкого и благодушного» Карла опасно ослабила народные привычки уважения к правительству. Он презирал пуритан как «освященных лицемеров», которые «загрязняют» свой язык «таинственным жаргоном» и «переплетают свои беззакония с молитвами».140 Он отверг Содружество как период убийственной набожности, военной тирании и социального беспорядка, излеченного только Реставрацией Стюартов. Вольтер, рецензируя «Историю», считал Юма вполне беспристрастным:
Мистер Хьюм… не является ни сторонником парламента, ни роялистом, ни англиканином, ни пресвитерианином; он просто судебный деятель…. Ярость партий надолго лишила Англию хорошего историка, так же как и хорошего правительства. То, что писали тори, отвергалось вигами, которым, в свою очередь, лгали тори…. Но в новом историке мы находим ум, превосходящий его материалы; он говорит о слабостях, промахах, жестокостях, как врач говорит об эпидемических болезнях.141
Британские критики не согласились с Вольтером. Они не жаловались на то, что Юм редко обращался к первоисточникам, но (вспоминал он) он
на него обрушился единый крик порицания, неодобрения и даже презрения: Англичане, шотландцы и ирландцы, виги и тори, церковники и сектанты, вольнодумцы и религиоведы, патриоты и придворные объединились в своем гневе против человека, который осмелился пролить щедрую слезу за судьбу Карла I и графа Страффорда; и после того как первые вспышки их ярости закончились, что было еще более ужасно, книга, казалось, погрузилась в забвение. Мистер Миллар сказал мне, что за двенадцать месяцев он продал всего сорок пять экземпляров этой книги.142
