И плачет горькими слезами
Коль не похмелиться с утра
Другая молвила со вздохом:
«-Пропали карточки. Беда.
Как прокормить свою ораву
Голодною почти всегда.
Затем о чём-то пошептались
На дверь взглянули раз, другой.
Приблизившись, открыть пытались,
Послышался удар ногой
И ночь пахнула в душном склепе
А женщины метнулись в дом.
Обратно быстро прошмыгнули
И в ночь ушли почти бегом.
Вернулись, дверь назад воткнули
С коробкой двигалась она
Стоят в мертвецкой. Отдышались
И вспомнили про пацана.
Сначала покормить пытались
Но даже воду пить не смог…
И всё же я живым не мёртвым
Четвёртый пересёк порог.
***
Ты хочешь знать, что было дальше,
От лап костлявой как ушёл?
Меня в сараюшке ночью
С друзьями старший брат нашёл.
Лежал я сутки среди трупов
И когда начало темнеть
Услышал голоса мальчишек
И дверь вдруг начала скрипеть.
Вновь вынули её с коробкой
Меня по имени зовут.
Нашли, при свете слабой спички
С трудом на улицу несут.
Перенесли меня в конюшню
Складировали сено в ней.
И вот в отсутствии хозяев
Я жил там вместо лошадей.
Моим пристанищем и домом
Будет просторнейший чердак,
Но в памяти моей остался
Только пронзительный сквозняк.
Он был хозяин своенравный.
То дико выл, то грохотал,
То ласковым и нежным вздохом
Меня, чуть тёплого ласкал.
А дальше всё. Как не бывало.
Провал. Не помню ничего.
Всё лето как одна минута
Минута детства моего.
Не помню, как и чем лечили,
Не помню кто меня кормил,
И пусть дышал, и сердце билось
Но вроде как бы и не жил.
***
Уж осень набирала силу
Меняя цвет густой листвы
Когда рукой я вновь коснулся
Покрытой инеем травы.
И начиналась жизнь сначала.
Я сделал первый трудный шаг,
Потом ещё… земля качнулась…
Стена конюшни… шум в ушах…
Передохнул, и вновь в дорогу
Вдоль длинной каменной стены
На мне лишь старая рубаха
Такие ж рваные штаны.
Да, что одежда! Жив и ладно.
И все невзгоды за спиной
Иду, качаясь по тропинке
Раскачивая шар земной.
И в новой обретенной жизни
Упрямо двигаюсь вперёд,
А за углом слышна команда
Построится, детей зовёт.
А в той давно забытой жизни
В детском строю и я ходил
В кино, в столовую и в школу
Со всеми песню выводил.
Опять команда, дружный топот
Всё ближе за углом стены,
Стою и жду в изнеможении
Держась рукою за штаны.
Никак держаться не хотели
На тощем впалом животе.
Кому охота показаться
Пусть даже в детской наготе.
А шум шагов и детский говор,
Вся эта детская возня,
Затихла вдруг, и строй распался.
Они увидели меня.
Смешалась первая шеренга
И задние прошли вперёд,
Застыл безмолвно удивлённый
Лихой детдомовский народ.
Стояли мы друг против друга
Мне легче было их узнать,
В той первой жизни, приходилось
В одном строю с ними стоять.
Они меня не узнавали
В худом обросшем пацане.
Давно видать похоронили
И крест поставили на мне.
Но вот один пошевелился
И сделав робкий шаг вперёд
Вдруг шёпотом с большим сомнением
Меня по имени зовёт.
А воспитатель, что застыла
На полувскрике, в стороне:
«-Так ты же умер ещё летом!» -
Она вдруг выпалила мне.
Живой! И круг мальчишек тощих
Как в хороводе заходил
Но рук детей прикосновение
Команды голос прекратил.
Тогда команда была в моде
Не только в воинском строю,
А голос с примесью металла
В цене, куда там соловью.
Он и сейчас со сталью властной
Надменно, тупо правит бал.
В строю как в стаде все послушны
Лишь бы команду кто подал.
***
И вновь построилась та группа
Где-то в хвосте стоял и я.
Страшилу, гадкого утёнка
Вновь приняла к себе семья.
Но воспитатель к сожаленью
Для нас как мачеха была.
И мокрым била полотенцем,
Да по лицу, чтоб кровь пошла.
Однажды, взбунтовавшись, дети
На неё бросились молчком.
Она ругалась, дралась злобно
Пока не стукнули ведром.
Схватившись за голову, в страхе
К дверям рванулась и бежать.
А битва та случилась ночью.
Мы в страхе положились спать.
Нас всех томила неизвестность,
Тревога плетью души жгла.
В который раз мы убеждались,
Что в жизни ждёт нас много зла.
И что бы выстоять, и выжить
В сиротской, горестной судьбе
Держаться надо друг за друга.
Не думать только о себе.
Тогда в конце сорок седьмого
Нам было восемь-девять лет,
Каждый, в отдельности, заморыш,
А если тридцать человек?
И говорят не зря в народе,
Что утро вечера мудрей.
Проснувшись с первыми лучами
Шутили, были веселей.
И не сговариваясь прямо
Уверен каждый был из нас,
Чтоб не случилось с нами дальше
Друг друга в группе не предаст.
***
Потом другой был воспитатель
Видать служил в НКВД,
Поставив нас по стойке смирно
Ждал уважения к себе.
Снимет ремень, пройдёт вдоль строя
И вспомнит все грехи за день.
Наметит жертву для расправы и…
Дальше в ход идёт ремень.
Кто плакал, кто просил пощады,
Кто лишь стонал зубы сцепив.
Но в душах зрело возмущенье
Нас в комок нервов превратив.
Уверовав в непогрешимость
И в безнаказанность свою,
Творил расправу наслаждаясь
