— Ничего хорошего,— ответил Шолле, явно испытывая неудобство от необходимости в столь торжественный час говорить о подобных вещах.— В источниках капитала всемирной финансовой системы, к стабильности которых все привыкли, образовалась бы брешь, способная породить непредсказуемые последствия.
Принесли шампанское и коньяк, и герцог предложил всем выпить в честь свершившегося исключительного события.
Когда Алексей пригубил несколько капель бесподобного столетнего камю, к нему неожиданно приблизился американский консул. Огромного роста и атлетического сложения, со взглядом, наполненным абсолютной в себе уверенностью, и с ниспадающими светлыми волосами, отброшенными назад, он неотразимо напоминал белокурого бестию.
— Я вижу, вы здесь пьёте всё французское, а между тем я привёз для гостей герцога подарок!— и полуобернувшись, он кивнул в сторону замершего за ним официанта с небольшим подносом.— Попробуйте, это великолепный бостонский бурбон. Ему, конечно, трудно тягаться по возрасту с вашими бумагами, но полвека выдержки у него точно наберётся!
— Благодарю, почему бы и не попробовать? Ведь всё-таки - кусочек Америки, в которой я надеюсь в ближайшее время побывать.
— Америка всегда рада своим гостям!— хорошо поставленным голосом диктора ответил консул, уступая проход официанту с бурбоном.
— Cher ami,— шепнул на ухо подошедший Шолле,— вы уверены, что этот бокал не будет для вас лишним?
— Je suis un peu ivre?— рассмеялся Алексей, будто вспомнив что-то весёлое из студенческого прошлого.— Je suis malade [Я слегка пьян?- Я болен… (фр.)]…
— Всё равно не пейте много, cher ami…
Хотя Алексей был не прочь распробовать хвалёный бурбон, он не хотел и обижать Шолле отказом от поступившего совета. С другой стороны, c’est fait [дело сделано (фр.)], вечер у герцога подходит к концу, и накатить бокальчик-другой “Гордости Бостона” для лучшего сна представлялось отнюдь не лишним. Поэтому улучив момент, когда банкир отвернётся, он всё-таки залпом бурбон употребил.
Однако окончанием мероприятия не пахло, у всезнающего и вездесущего Шолле имелись другие планы. Дождавшись, когда спадёт оживление, банкир вернулся в центр общества, аккуратно дотронулся до рукава почётного консула, который был поглощён беседой с канадским посланником, и вкрадчиво, чтобы подчеркнуть приватный характер разговора, однако достаточно громко, чтобы его могли услышать все вокруг, спросил:
— Господин консул, не угодно ли будет вам завершить перезаверение бумаг, привезённых вами?
— Ах, простите, я совершенно забыл!— ответил почётный консул, представляющий американских банкиров.— Неужели мы тоже имеем ограничение по времени? У нас же другое законодательство!
— Ваше законодательство содержит прецеденты, позволяющие блокировать легитимность сделок и вторичных действий, совершённых после прекращения претензионного срока,— чётко, словно по заученному черновику, выговорил Шолле.
Было заметно, что по лицу почётного консула пробежала гримаса недовольства. Ничего не ответив, он был вынужден прервать разговор с канадцем, чтобы забрать чёрный портфель, оставленный им возле кресла, в котором продолжала восседать княгиня Лещинская.
Алексей сразу же понял, что ему предстоит подписывать очередную порцию бумажек, и заметно приуныл. Нельзя сказать, что он представлял себе служение финансовому божеству в виде череды приятных фуршетов под гремящие оды к вечной радости, но сегодня он просто неимоверно устал и был не прочь затушить свечи в любую минуту. “Подпишу - и баста!— решил он.— Ведь времени разобраться в том, что подписываешь, нет, а не подписывать - тоже нельзя….”
И он вернулся к столу, на котором Шолле под присмотром почётного консула и канадского посла стал раскладывать извлекаемые из дипломатического портфеля бумаги. Алексей сразу понял, что эти документы не имеют прямого отношения к Фонду - иным был и тип листов, и изображения, выглядывающие с гербовых шапок, и даже шрифт. Тем более что язык на сей раз был повсеместно английский.
— Что это?— поинтересовался Алексей у Шолле. Однако банкир жестом дал понять, что времени на лишние пояснения нет и лучше дождаться публичного заявления.
