Кража Нечаевым пальто, сюртука и пледа у Негрескула в Женеве привлекла внимание Терентьева даже больше, чем кража документов у Огарёва и Бакунина. Впрочем, просьбу последнего к польскому эмигранту Мрочковскому ученик всё же процитировал: «Ты был бы молодец и оказал бы нашему общему святому делу огромную услугу, если б тебе удалось выкрасть у Нечаева все украденные им бумаги и все его бумаги».
Арест Нечаева Терентьев и вовсе трактовал своеобразно: Нечаев-де, ставший почти изгоем в эмигрантских кругах, сам пошёл на арест, чтобы закатить громкий политический процесс, – а получил процесс уголовный. Но гораздо больше привлёк ученика факт вербовки и подкупа стражи Секретного дома в Алексеевском равелине, где Нечаев отбывал бессрочное заключение. Раздобыв в интернете старый план Петропавловской крепости, Терентьев, обведя равелин жирной линией, вставил план в текст. Дальше, сравнив этот план с современным, ученик не поленился подготовить историческую справку, указав, что в XIX веке Заячий остров соединялся с соседним Петербургским только Петровским мостом, а Кронверкский мост был построен уже в XX веке. Равелин был самым труднодоступным местом в крепости, поэтому там и содержали самых опасных политических преступников. «Чтобы в XIX выбраться из равелина, – писал Терентьев, – надо было преодолеть всю крепость с запада на восток или перебраться сперва через стены, а после через Кронверкский пролив. Первый план был нереальным, потому что вся крепость охранялась, а Нечаев общался только со стражей тюрьмы. Второй план тоже был нереальным. Зимой пролив замерзал, но надо было ещё выбраться из крепости, миновав крепостную стражу».
На этом месте Вяльцев оторвался от чтения и задумался: «А если бы Нечаеву удалось бежать?.. Любым, самым фантастичным способом… Бежал же Гершуни из каторжной тюрьмы – в бочке с капустой. Соверши Нечаев побег – и какой вышел бы резонанс! Нечаева приговорили к 20 годам каторги на рудниках, но Александр II повелел: «Навсегда в крепость». Что там по этому поводу у Лурье? Ага, вот: «…состязание произвола с произволом». А Бейдеман, ещё один узник равелина! Арестованный и брошенный в крепость лишь за то, что на таможне у него нашли разорванный на клочки «манифест» от имени Константина Первого, цель которого для историков так и осталась неясной: мальчишество, мистификация? Проведя двадцать лет в застенке, Бейдеман сошёл с ума. И долгие годы, заполнив промежуток между Чернышевским и Нечаевым, Бейдеман являлся единственным узником Секретного дома. Да уж, Чернышевский, Нечаев и Бейдеман – три великих заключённых! Прямо как Гомер, Мильтон и Паниковский – три великих слепых. За нелепую выходку Бейдемана кинули в самую страшную темницу империи. Без суда. До особого распоряжения. Как будто и держали этого бедолагу лишь для того, чтобы тюрьма не пустовала!..»
Свои рассуждения о вербовке стражи Секретного дома Терентьев завершал мыслью, что наверняка умнее было бы избрать «линию Бакунина», который, также заточённый в равелин, начал строчить покаяния, умоляя смягчить его участь, – и добился высылки в Сибирь, откуда через Дальний Восток бежал в Европу, в спасительную эмиграцию. «Нечаев оказался твёрже Бакунина, – заканчивал Терентьев, – но не умнее».
Отложив прочитанный реферат, Вяльцев некоторое время сидел, совершенно ни о чём не думая. Ясно, что Терентьев просто перекомпилировал данную ему книгу, только умело вставленный отрывок о Петропавловской крепости в XIX веке выглядел удачной находкой ученика. Но также было очевидно, что восьмиклассник всё выполнил сам, а это выглядело огромным плюсом на фоне остальных работ и в глазах учителя заслуживало похвалы. Угол зрения Терентьева оказался неожиданным, но и не лишённым оснований: Нечаев и вправду являлся фигурой не столько опасной, сколько скандальной. Громкая слава этого революционного уголовника явно не соответствовала его мизерному практическому вкладу в дело борьбы с самодержавием. Стремясь представить Нечаева напыщенным глупцом, Терентьев был по-своему прав.
