– Две женщины и мужчина, – Эйтингон вздохнул, – инвалид мог, к его радости, наткнуться на жену и Моцарта, с девушкой… – при бегстве из города Моцарт сбил машиной пару венгров, но венгры Эйтингона нисколько не интересовали:
– В отличие от наших танков, по которым стрелял месье Гольдберг…
Позвонив Серову на аэродром, Наум Исаакович узнал, что Саломею, в наручниках, препроводили в самолет:
– Ждем только вас… – за голосом генерала он разобрал гудение моторов, – надеюсь, все в порядке… – Эйтингон, собственными глазами, видел смерть пани Штерны:
– Рыжего и юного Шмуэля мы найдем, – пообещал он Серову, – я велел отправить их приметы по всей стране. Они сейчас рванут на запад. Они не собираются здесь засиживаться, после гибели доктора Горовиц… – они с Серовым сошлись во мнении, что пулю выпустили венгры:
– Под землей столкнулись два отряда повстанцев… – сидя у телефона, Эйтингон закурил, – я точно в нее не стрелял, не делали этого и мои люди. Венгры борются за власть, делят шкуру неубитого медведя. Но хорошо, что она мертва, одной заботой меньше… – доложив о стычке с участием Монаха, Эйтингон добился от Серова обещания, что все материалы уйдут в Москву:
– Он тоже должен получить смертный приговор, бандит, – зло сказал Наум Исаакович, – его военные заслуги значения не имеют… – Эйтингон не хотел своим девочкам такого отца:
– Он им и не отец вовсе. Но, зная месье Гольдберга, я не удивлюсь, если он соберется пересечь границу СССР, в поисках детей. Ворона и Роза дружили, Ворона рассказала британцам о детях Розы. Гольдберг знает о девочках, он может начать поиски… – Эйтингон не хотел рисковать. Аэродром заливал золотой свет осеннего солнца, ветер гонял по бетонке рыжие листья кленов. Над шпилями и крышами Будапешта стелился серый дым:
– Горит что-то. Наверняка, повстанцы постарались, – понял Наум Исаакович, – теперь госбезопасности придется срочно восстанавливать подвальный этаж тюрьмы. Арестов ожидается много… – со дня на день премьер-министр Надь должен был объявить о создании коалиционного правительства, с привлечением разогнанных несколько лет назад, оппозиционных партий:
– Пусть делает что угодно… – несмотря на ранение, Эйтингон нагнулся, – пусть выходит из Варшавского договора. В начале ноября мы введем сюда механизированный корпус. К годовщине революции от смутьянов и следа не останется. Надь отправится в расстрельный коридор, с генералом Кираем, кардиналом Миднсенти и Рыжим. Пани Штерна словила пулю, очередь за ним… – Серов, быстро спускался по трапу. Из кармана генеральской шинели торчала стальная фляжка. Эйтингон сунул в карман штатского пальто кленовый лист:
– Моя первая зарубежная командировка, после ареста. Пора вернуться к традиции… – он любил вклеивать в неизменные, черные блокноты сухие цветы и листья:
– Как с викторианскими романами… – подумал Эйтингон, – мелочь, но греет душу… – он вспомнил, как девочки ковыляли по розарию дальневосточной виллы:
– Они сами были, словно цветочки, я их так и называл… – Серов улыбался:
– На посошок, товарищ Эйтингон. Надо выпить, в честь хороших новостей. Тем более, в Москве вы не останавливаетесь, сразу летите на юг. У вас не будет времени… – глава комитета осекся. Эйтингон и не предполагал, что ему позволят навестить семью:
– Как мне не выпишут «За отвагу», несмотря на ранение. Я работаю не ради орденов, а ради страны и моих детей… – обшарив глазами довольное лицо Серова, он решил пока не лезть на рожон:
– Не стоит просить о встрече с ребятишками. Пусть заговорит Саломея, потом посмотрим, как это лучше сделать… – армянский коньяк пах старым дубом и вишневыми листьями:
– Скоро увидимся, товарищ Эйтингон… – Серов первым протянул ему руку, – на юге много врачей, о вашем ранении позаботятся… – Наум Исаакович отмахнулся: «Царапина». Легко, словно юноша, взбежав по трапу, он вспомнил первую заграничную командировку:
– Я поехал в Стамбул, через Бухарест. Двадцать четвертый год, еще был жив Дзержинский, весной родилась проклятая Марта, Янсон с Кукушкой перешли латвийскую границу, отправились в Африку. Никого не осталось, один я скриплю… – он выпрямил спину:
– Ерунда, мне нет шестидесяти. Я еще не видел советского человека в космосе. Но увижу, обязательно… – в салоне он увидел Саломею.
Беглянку приковали к креслу. Девушка сплела на коленях длинные пальцы музыкантши:
– Пошла она к черту, – Эйтингон отвел глаза от бледного лица, – сейчас я с ней говорить не собираюсь. Пусть поварится, в своем соку… – кинув плащ на ряд свободных кресел, он закрылся свежим «Огоньком»:
– Молодая смена коммунистов… – ребят и девушек сняли в спортивных костюмах, – комсомольцы Куйбышева сдают нормы ГТО. Репортаж с введенной в строй, новой ГЭС. Выдан первый миллиард киловатт-часов, для страны Советов… – шелестели страницы, самолет разгонялся. Циона закусила губу:
– Максимилиан меня любит. Он никогда не оставит меня в руках русских Он вырвет меня из СССР, увезет в наше гнездышко, у нас родится дитя… – она незаметно сомкнула ладони на животе:
