– У меня есть особые полномочия, – сухо сказал он, – от товарища Хрущева и маршала Малиновского… – вечернее распоряжение Малиновского о наведении порядка в городе оставалось именно что распоряжением. Товарищ Котов резко заметил:
– Милиция бесполезна… – бунтующие избили десяток милиционеров, – армия бездействует, но надо подождать… – он взглянул на часы, – из Ленинграда летит подкрепление, еще сорок человек. С сотней ребят мы сможем обуздать толпу, но сейчас не стоит пороть горячку… – товарищ Котов пыхнул кубинской сигарой. Кто-то отозвался:
– Они подожгли портрет Никиты Сергеевича… – Котов качнул хорошо начищенным ботинком:
– Они сожгут и живого Никиту Сергеевича… – по унылой комнате пробежал шепоток, – буде тот попадется им в руки. Это пьяная шваль, – Котов раздул ноздри, – не ждите от них снисхождения. В Будапеште такие подонки распарывали животы коммунистам, вешали их на собственных кишках… – Шелепин явственно побледнел:
– Это тебе не речи с трибуны толкать, – мстительно подумал Эйтингон, – никто здесь не нюхал пороха. Микоян служил солдатом на первой войне, однако старик забыл, с какого конца заряжать винтовку… – Анастас Иванович был старше Эйтингона всего на четыре года, однако Наум Исаакович не думал о том, что ему пошел седьмой десяток:
– Если я себя хорошо проявлю, – напоминал себе Эйтингон, – мне могут устроить встречу с девочками и Павлом… – собственные дети его нисколько не интересовали:
– Потому, что я любил Розу, – вздохнул Эйтингон, – только ее и Ладушку. Обеих у меня отняли, но я обязан позаботиться о девочках Розы и о Павле. Он мне все равно, что сын…
За окном комнаты клубилась предутренняя дымка. За ночь из городского отделения Госбанка вывезли все деньги и ценности. У почты и радиоузла стояли танки и милицейская охрана, однако Наум Исаакович ни в грош не ставил ни тех, ни тех. Ткнув окурком сигары в паршивую жестяную пепельницу, он сжевал сладкую клубнику:
– В Москве все ягоды еще парниковые. Юг есть юг, здесь фрукты всегда вкуснее… – он давно сбросил пиджак, ослабил галстук и закатал рукава накрахмаленной рубашки:
– Наши пикеты, – Эйтингон отпил давно остывший кофе, – бессмысленны, товарищи. Милиции стоит показать железный прут и она разбежится, как показал вчерашний инцидент у заводоуправления… – Эйтингон успел опросить очевидцев и внимательно прочесть показания участников стычки, – а что касается армии… – он помолчал, – боюсь, танкисты нам не помощники… – несмотря на булыжники, летевшие из толпы, машины заняли заводской двор.
– Несколько солдат получили ранения… – Наум Исаакович прошелся по комнате, – однако неразбериха быстро прекратилась… – он раздул ноздри:
– В городе ночью появились наряды рабочих с белыми повязками на рукавах… – Эйтингон загнул палец, – наряды расположились по соседству с танками, они вооружены… – Козлов недовольно сказал:
– Ерунда, дедовскими обрезами и бутылками с бензином… – Эйтингон смерил его холодным взглядом:
– Именно таким оружием, товарищ Козлов, московское ополчение в декабре сорок первого остановило фашистов, пока вы отсиживались в Ижевске… – Козлов покраснел, – не забывайте, среди рабочих есть участники войны. На гражданской мы тоже сражались чем придется, товарищ Микоян подтвердит. В общем, будет настанет такая нужда, они справятся и с обрезами… – Наум Исаакович добавил:
– Если танкисты начнут брататься с бунтующими, товарищи, нам придется несладко… – он бросил на стол смятую листовку, – мы блокировали узлы связи, однако их передатчик жив и выходит в эфир, что мы и слышали ночью. В октябре семнадцатого года все развивалось таким же образом… – Козлов откашлялся:
– Товарищ Котов, в октябре семнадцатого года большевиков возглавлял Владимир Ильич Ленин… – Эйтингон вскинул бровь:
– Товарищ Козлов, вы плохо знаете историю России. До Ленина были Разин и Пугачев. Неужели вы думаете, что наша страна не способна дать еще одного Ленина… – в комнате повисла тишина. Эйтингон подытожил:
– Разумеется, сейчас речь идет о попытке вооруженного восстания, спровоцированного эмиссарами Запада. За последними действиями этой швали видна твердая рука каких-то организаторов… – он наклонился над столом:
– Где… – поинтересовался Эйтингон, – где данные на зачинщиков смуты, вчера их фотографировали… – ростовский секретарь, Басов, неуверенно отозвался:
– В толпе у горкома было тысяч пять человек, у заводоуправления еще сотни три, а все личные дела рабочих лежат в отделе кадров завода… – Эйтингон фыркнул:
– Завода, блокированного этими рабочими. И кто… – он повысил голос, – кто их так называемый диктор, мерзавец с прибалтийским акцентом? Здесь не Рига и Таллинн, вы… – он упер палец в директора электровозного завода, Курочкина, – вы должны знать своих прибалтов… – Курочкин отер пот со лба:
– На заводе работает почти десять тысяч человек, товарищ Котов. Я не в состоянии… – Эйтингон погрыз крепкими зубами незажженную сигару:
