После его ухода зал взорвался аплодисментами, и всеобщее оживление задержало спектакль на несколько мгновений. Гарриет напряженно наблюдала за Фицсимоном, который добродушно воспринял эту задержку. Когда он наконец поднял руку и с улыбкой сказал: «Умолкните, о мерзостные крики!» — всеобщий хохот уже не оставил никаких сомнений: зрители всецело были на стороне актеров. Гарриет почувствовала, что готова получить удовольствие от происходящего. Бояться было нечего — если только не будет никакого форс-мажора.
Постепенно она расслабилась. Сцены сменяли одна другую не просто без оплошностей, но постоянно набирая темп. Спектакль проходил блистательно, и она с теплом думала о тех, кто так удачно играл свои роли: Дубедат, Инчкейп, Дэвид и сотрудники миссии, которые, как ей казалось, не должны были воспринять всё это всерьез.
А Софи! Игра Софи превзошла все ожидания. Глядя, как она фланирует, бросая многозначительные взгляды на Троила, своего слугу и любого мужчину, оказавшегося рядом, и розовый шифон стелется за ней, словно символизируя ее сексапильный аромат, Гарриет поняла, что перед ней прирожденная Крессида, «добыча каждого пришельца». Ее не затмевал даже Пандар. Они освещали и дополняли друг друга — коварный союз племянницы и дяди, вознамерившихся заполучить невинного Троила.
Никко восторженно повернулся к ней, пытаясь разобрать имя в программке.
— Кто это? — спросил он. — Неужели Софи Оресану?
— Да.
— Она просто
Пандар пригласил влюбленных пройти в «комнатку с ложем», после чего объявили антракт.
Никко отправился добывать выпивку, а Гарриет, оказавшись в середине толпы, слушала, что говорят вокруг. Упоминали Кларенса («Так встретишь мистера Лоусона на улице и не подумаешь, что он такой комик!») и Дубедата, гнусавый голос которого сделался необычайно зловещим: его назвали très fort[72].
— А юный Диманческу! — воскликнула одна из женщин. — Как прекрасно он говорит! И манеры как у настоящего английского аристократа!
Диманческу держался безразлично, полуприкрыв глаза, которые распахнулись всего лишь раз — от ярости, что Патрокл пропустил реплику.
— А Менелай!
— О, Менелай!
Среди мужчин раздались смешки. Добсону, наряженному в греческие латы, не удалось достичь того же эффекта, что Фокси Леверетту и Фицсимону, но он всем своим видом намекал, что его персонажу подобное и не понадобилось бы. Своими печальными и виноватыми улыбочками, прекрасно отвечавшими румынскому чувству юмора, он всячески выражал незавидность своего положения.
Когда Никко вернулся к Гарриет с двумя стаканами виски, его поздравили с успешным выступлением Беллы. Ее появление на сцене произвело фурор.
— Она напоминала саму Венеру! — сказал один из мужчин. Гарриет подумала, что она и впрямь напоминала Венеру нового времени: огромный роскошный цветок без какого бы то ни было запаха.
Студента, который посредственно играл роль Париса, совершенно затмила его внушительная дама сердца: она выходила в центр сцены, демонстрируя свой профиль. Якимов в этой сцене был великолепен: он достойно уравновешивал тяжеловесную игривость Беллы, а его остроумие придавало диалогам дополнительный блеск.
Кто-то из публики, сверившись с программкой, восторженно прошептал:
— Неужели она румынка?
— Да, именно! — ответили из толпы, и Никко чуть не лопнул от гордости. Принимая поздравления, он так напрягся, что казалось, будто он вот-вот расплачется.
Поздравления достались и Гарриет. Гай исполнял не самую выразительную роль Нестора. Кто-то сказал: «Он и впрямь кажется древним!» — а Никко восторженно воскликнул:
— Гарри-отт, ваш муж и впрямь умеет играть!
Хотя от Гарриет ожидали экспертного мнения по поводу постановки, она поняла, что не может собраться с мыслями. Слишком сильно она боялась провала, и теперь, радуясь такому успеху, сказала только:
— Они все замечательно выступили.
Присутствующие согласились.
— Труппа гениев, — подытожил Никко. — Не зря мы потратили столько денег.
Во второй части спектакля Инчкейп вложил в диалог с Ахиллом всю мощь присущего ему сарказма, и вице-консул позади Гарриет фыркнул и сказал:
— Клянусь, Улисс — это же просто наш Инчкейп!
В этом-то и крылся секрет успеха, подумала Гарриет. За исключением Якимова и Гая, никому из актеров не приходилось играть. Все они исполняли роли самих себя. Поначалу такой метод подбора актеров показался ей сомнительным, но что еще было делать в этой ситуации? Публика с благодарностью принимала постановку: подобные гипертрофированные манеры имели больший успех, чем актерская игра. Когда занавес опустился, больше всего аплодисментов досталось тем, кто более всего был собой. Якимову устроили безумную овацию. Занавес поднимался и опускался с дюжину раз, и казалось, что этому не будет конца, пока Гай не вышел и не поблагодарил всех: публику, актеров, а главное — рабочих театра, которые «так нам помогли». Когда он ушел, зрители начали расходиться.
— Клянусь, — повторил вице-консул, — я и не думал, что Шекспир писал такие веселые вещички. Неплохая история!
