— С чего? — вдруг посерьезнел Инчкейп. — Я теперь занимаю официальную должность.
— Ах вот оно что! — сказал Гай.
Кларенс хмыкнул, разглядывая ковер. Это, видимо, задело Инчкейпа, потому что он небрежно заметил:
— Докука, конечно, но довольно почетно. Единственными представителями английской колонии, помимо меня, будут министр и Вулли.
Кларенс снова хмыкнул и сказал с неожиданным напором:
— Кстати, о почете: надеюсь, вы не против того, что я принял небольшую должность, которую предложила мне миссия?
— И какую же?
— Руководство помощью Польше. Комитет по освобождению выделил на это крупную сумму, и меня рекомендовали как организатора. Жалованья не полагается. Только покрытие расходов и автомобиль. Что вы об этом думаете?
— Но почему вы?
— Я занимался освободительной деятельностью в Испании. Я работал в варшавском консульстве. Я знаю польский.
— Хм! — Инчкейп сплел пальцы, внимательно их осмотрел и расплел снова. — Давайте выпьем.
— Так вы не возражаете? — спросил Кларенс.
— Возражаю, — повернулся к нему Инчкейп. — Невозможно успешно работать в двух местах. В нашу организацию вас командировал Британский совет. Теперь вас порекомендовали на эту должность.
— Это военная работа. Кто-то должен этим заниматься. Я прослежу за тем, чтобы дело не страдало.
— Уж надеюсь. Что ж, наливайте, мне уже пора.
Инчкейп вышел из комнаты, и через некоторое время стук двери возвестил, что он покинул квартиру. Вздрогнув от этого звука, Кларенс случайно встретился взглядом с Гарриет. Он слегка порозовел, но, казалось, испытал облегчение, вынужденный признать ее присутствие. Он расслабился. Разливая выпивку, он со смехом сказал:
— Когда мы были бесприютными разносчиками британской культуры, Инчкейп больше всех презирал всякий официоз. А теперь поглядите на него! Так он скоро и с Вулли будет ужинать.
На галстуке у Кларенса был приколот значок его колледжа, а на блейзере — значок его школы. Прежде чем они покинули квартиру, он намотал на шею длинный шарф в цветах знаменитого гребного клуба.
Гарриет не удержалась от насмешки:
— Вы боитесь, что люди сочтут, что вы всюду чужой?
Поколебавшись, Кларенс словно бы решил, что она, возможно, не критикует его, а просто кокетничает.
— У меня слабая грудь, — сказал он, открывая дверь. — Приходится кутаться.
В глазах его что-то блеснуло. Гарриет увидела, что ее в очередной раз неправильно поняли.
Пошел дождь. Чтобы пересечь дорогу, им пришлось проталкиваться сквозь ряды зевак под зонтиками. В маленьком здании, где размещалось Британское информационное бюро, побелили оконные рамы. Маляры трудились в помещении. На верхнем этаже, в кабинете Инчкейпа, стены уже ободрали и покрасили первым слоем белой краски. В углу громоздилась древесина для полок. Кларенс отвел Принглов в отведенную ему комнатку. Там ничего не было сделано: стены по-прежнему были покрыты грязно-бежевыми обоями с кубистским узором. На столе, служившем письменным, лежал бювар и стояла фотография в рамке. Гай взял ее в руки.
— Это ваша невеста?
— Да. Бренда.
— Какое приятное лицо.
Кларенс хмыкнул, словно не нашел, что сказать в свое оправдание.
О Бренде больше не говорили. Гарриет подошла к окну и посмотрела на пустырь, который расчищали на параллельной улице — новом бульваре Брэтиану: он должен был оттянуть толпы с Каля-Викторией. По обеим сторонам пустыря были сооружены шаткие постройки, вдоль которых тянулись деревянные навесы, где торговали овощами и сигаретами. Крестьяне возвели их из кишащего жучками дерева, которое осталось после сноса домов. На пустыре стояли и другие лачуги, подпираемые расплющенными канистрами из-под бензина, с занавешенными тряпьем дверными проемами.
Кларенс указал на скелет нового здания министерства, который высился на другой стороне бульвара. Его строительство остановилось. Министр сбежал в Швейцарию, прихватив с собой министерскую казну. Строители оказались на мели и ютились по углам стройки. Гарриет видела, как они стояли на заборе и наблюдали за толпой.
— Стало холодать, и теперь по ночам они разводят костры, — сказал Кларенс. — Бог знает что с ними будет зимой.
Один дом в стиле рококо выделялся среди прочих: серая, потрескавшаяся лепнина, за резной стеклянной дверью — изящный изгиб щербатой лестницы, сад в запустении. Кто-то до сих пор жил в этом доме. Плотные кружевные занавески потемнели от грязи, сделавшись в тон лепнине.
— А мы могли бы найти себе такой дом? — спросила Гарриет.
В этот момент у Кларенса пал какой-то барьер — будь то предубеждение против нее или же обычная застенчивость, — и он улыбнулся:
— Я тоже привязан к этим старым домам, но жить там нельзя. Они кишат насекомыми. Боюсь, мы наблюдаем уход этой архитектуры.
Он то и дело неловко поглядывал на нее и чуть заметно улыбался.
— Если бы Румыния пробыла под австрийцами столько же времени, сколько под турками, то уже, возможно, стала бы цивилизованной страной.
