— Мы думали, вам двадцать, — сказала она.
Гарриет про себя подивилась, когда же они успели посовещаться и прийти к такому выводу. Госпожа Флор с озадаченным видом наклонилась, чтобы рассмотреть ее поближе, притворяясь, что поправляет что-то у себя на спине.
— Лея Блюм вышла замуж только в тридцать, — сказала госпожа Тейтельбаум примирительным тоном. — Мне говорили, что такое случается, когда женщина Занимается Карьерой.
Услышав о такой нелепости, все дружно залились смехом.
Гарриет повернулась к госпоже Флор, младшей из присутствующих, и спросила:
— Сколько вам лет?
Та вздрогнула.
— Здесь не принято, чтобы женщина сообщала свой возраст.
— В Англии не принято его спрашивать, — заметила Гарриет.
— Сколько детей вам хотелось бы завести? — спросила госпожа Хассолель.
— Мы подождем до конца войны.
— Будет слишком поздно.
— Почему же.
— Но сколько? Вы не думали над этим?
— Девять или десять.
— Так много? Вам пора начинать.
Гарриет рассмеялась, и госпожа Тейтельбаум, которая казалась добрее остальных, спросила:
— Вы же пошутили, верно? Вы гораздо моложе.
— Мне двадцать два, — сказала Гарриет. — На год меньше, чем Гаю.
— Вот как, — с облегчением и разочарованием сказали женщины.
Госпожа Хассолель позвала горничную и приказала ей что-то. Горничная принесла несколько баночек варенья из целых ягод.
— Всего одну ложечку, — с наслаждением пробормотала госпожа Тейтельбаум. — Я обожаю крыжовник.
— Мне в самом деле пора, — сказала Гарриет и начала подниматься, но женщины теснее сдвинулись вокруг нее.
— Нет-нет, — запротестовала госпожа Хассолель. — Нельзя уходить. Начинается «файвоклок».
В комнату въехала тележка, нагруженная бутербродами, пирожными, булочками с кремом и несколькими пирогами с яблоками, грушами и сливами.
Гарриет посмотрела в окно. Там снова шел дождь. Ветер сдувал потоки воды с мокрых деревьев. Госпожа Хассолель спокойно наблюдала за тем, как Гарриет вернулась на место.
В конце ноября в город пришел crivaţ, ледяной сибирский ветер, который дул прямиком в распахнутую пасть Молдавской равнины. Позже он принесет с собой снег, но пока что погода просто стала неуютной и угрожающей, и с каждым днем это ощущение росло.
На улицах было меньше народу. Некоторые покидали помещение только для того, чтобы торопливо сесть в автомобиль. Спрос на такси вырос. Нефтяные месторождения находились всего в тридцати милях от города, бензин был дешев, и таксисты брали за проезд меньше, чем в других столицах требовали за автобусный билет.
Кроме в того, в конце ноября появился и новый страх: Россия вторглась в Финляндию. Гай оставался тверд в своей вере, хотя знакомые готовы были винить его в предательстве Советского Союза. Они с Гарриет узнали о произошедшем в «Атенеуме», куда их отвел поужинать Кларенс. Покинув обеденный зал, они увидели, что главный холл готовят к приему. Все лампы горели, столы были уставлены цветами, а на полу расстилали красный ковер.
— Немцы, — сказал Гай, увидев первых гостей. Британцы и немцы в Бухаресте знали друг друга в лицо. Гарриет впервые по-настоящему встретилась с врагом. Гай и Кларенс показали ей нескольких важных представителей немецкого посольства. Все они были пышно наряжены, включая Герду Хоффман, коренастую женщину с соломенного цвета волосами, уложенными вокруг головы наподобие шарфа. Никто не знал, чем именно она занимается, но слухи нарекли ее величайшим агентом Германии.
Несколько немцев стояли отдельной группой. Увидев, что к ним приближаются трое молодых англичан, они стали теснее, чтобы англичанам пришлось разделиться и обойти их. Когда это произошло, немцы так и покатились со смеху. Гарриет поразило, что такие важные персоны могут вести себя так по-идиотски. Гай и Кларенс не удивились: подобное поведение казалось им типичным для немцев, прибывших в страну под эгидой Нового Порядка[32].
— Они тут не просто так собрались, — сказал Кларенс. — Интересно, что случилось. Давайте спросим в баре.
В баре они встретили Галпина, который рассказал им о вторжении в Финляндию.
— Это только начало, — сказал он. — Теперь Россия объявит нам войну, а потом они с немцами поделят Европу между собой. Что им помешает?
— Что угодно, — ответил Гай. — Уверен, что русские не будут принимать никаких преждевременных решений.
Галпин глядел на него с мрачной насмешкой.
— Вы думаете, что понимаете Россию, точно так же как римский папа думает, будто понимает Господа. Увидите. Немцы или русские будут здесь быстрее, чем вы скажете: «Восточная Польша».
Гай рассмеялся, но никто не поддержал его. Остальных охватило ощущение надвигающейся катастрофы.
На следующее утро Гарриет, раздираемая сомнениями, шагала по парку Чишмиджиу. В полдень ей предстоял осмотр квартиры. Если они решат снять ее, им придется внести трехмесячную оплату. Ей не хотелось рисковать деньгами.
— Не беспокойся, — сказал Гай. — Мы пробудем здесь не меньше года.
