Он вздрогнул. Его уже много дней никто так не приветствовал. Увидев, что это журналист по имени Маккенн, который ранее при встрече в будапештских барах поворачивался к нему спиной, он заподозрил недоброе. Маккенн лежал на диване у входа в вестибюль, а какой-то мужчина в черном костюме срезал пропитанный кровью рукав его рубашки, прилипший к коже.
— Что случилось, дорогой мой? — встревоженно спросил Якимов. — Могу ли я вам чем-то помочь?
— Можете. Я вот уже полчаса пытаюсь добиться, чтобы эти тупицы нашли мне хоть кого-нибудь, кто говорит по-английски.
Якимов с радостью бы сел рядом с Маккенном, поскольку чувствовал себя немногим лучше любого раненого, но на второй половине дивана спала какая-то смуглая красавица, изможденная и очень грязная.
Участливо склоняясь к Маккенну, Якимов втайне надеялся, что журналист не попросит его о чем-нибудь обременительном.
— Вот, держите. — Неловко покопавшись в кармане лежащего рядом пиджака, Маккенн вручил ему несколько вырванных из блокнота листов. — Опубликуйте, тут вся история.
— В самом деле! Что за история?
— Ну как же, раздел Польши, капитуляция Гданьска, побег парламента, немецкое наступление на Варшаву, беженцы покидают город, я вместе с ними. Автомобили обстреливают с неба, убивают и ранят мужчин, женщин и детей, трупы хоронят на обочине. Потрясающий материал, всё из первых рук, надо напечатать, пока он свежий. Забирайте.
— Но как же мне его напечатать?
Перед лицом такой непосильной задачи Якимову захотелось сбежать.
— Позвоните в наше женевское агентство и продиктуйте. Да с этим и ребенок справится.
— Не выйдет, дорогой мой. У меня нет ни гроша.
— Так позвоните за счет абонента.
— Ну кто же мне позволит… — Якимов сделал шаг назад. — Меня тут никто не знает. Я не знаю языка. Я такой же беженец, как и вы.
— И откуда вы бежали?
Прежде чем Якимов успел ответить, в дверях появился человек, в движениях которого была та резкость, которую порой дает крайнее измождение. Он кинулся к Маккенну.
— Где рыжий мужчина, который был у вас в автомобиле?
— Умер, — ответил Маккенн.
— А где шарф, который я ему дал? Большой синий шарф.
— Бог знает. Под землей, наверное. Мы закопали его под Люблином, можете вернуться и поискать.
— Закопали шарф! Вы что, с ума сошли?
— Пошел прочь! — рявкнул Маккенн. Человек бросился к стене и принялся дубасить по ней кулаками.
Воспользовавшись этой паузой, Якимов начал отодвигаться. Маккенн ухватил его за полу пальто:
— Ради бога, вернитесь! Мерзавец! Я лишился руки, с пулей в ребрах, мне запрещают вставать, возьмите текст! Отправьте его, слышите? Вы обязаны!
— Я уже три дня ничего не ел, — простонал Якимов. — Бедный старый Яки сейчас упадет в обморок. Ноги его уже не держат.
— Стойте!
Еще раз нетерпеливо порывшись в кармане, Маккенн достал журналистское удостоверение.
— Возьмите. Поешьте тут. Можете выпить. Возьмите номер. Делайте всё что угодно, только сначала отправьте текст.
Взяв удостоверение и глядя на измятую фотографию Маккенна, Якимов ощутил, как к нему медленно возвращается жизнь.
— Вы хотите сказать, что мне дадут кредит?
— Неограниченный. Так положено. Если будете работать на меня, осел вы этакий, можете есть и пить сколько вашей душе угодно.
— Дорогой! — выдохнул Якимов и кротко улыбнулся. — Прошу вас, объясните еще раз, и помедленнее, что именно нужно сделать.
Супруги поселились в маленькой гостинице на площади напротив «Атенеума». Из окна открывался вид на руины. На рассвете следующего дня после приезда их разбудил грохот рушащихся стен. Вечером, ожидая Гая с работы, Гарриет наблюдала, как фигурки рабочих таскают факелы вокруг разрушенных зданий.
Эти здания были чуть ли не последними признаками бидермайеровского очарования, дарованного Бухаресту Австрией. Король возжелал построить здесь площадь — если бы он осмелился выйти во внешний мир, то мог бы провести тут смотр полков — и приказал, чтобы со сносом управились к началу зимы.
Бóльшую часть дня Гарриет просидела у окна. Хотя семестр еще не начался, Гай с самого утра отправился в университет, чтобы посмотреть, нет ли там студентов. Он пообещал, что после обеда выведет Гарриет погулять, но вернулся поздно, в ажитации, и сказал, что перекусит и убежит обратно. Студентам не терпелось встретиться с преподавателями английского и узнать, чем они будут заниматься в этом году.
— Милый, может быть, лучше дождаться профессора Инчкейпа? — спросила Гарриет. В ней еще жива была вера и кротость новобрачной, и в ее голосе прозвучало лишь сожаление.
— Нельзя разочаровывать студентов! — ответил Гай и скрылся, пообещав, что вечером они пойдут ужинать «на Бульвар».
За оставшуюся часть дня телефон звонил трижды, и портье всякий раз сообщал, что господина Прингла вызывает некая леди.
— Это одна и та же леди? — спросила Гарриет на третий раз.
Да, одна и та же.
