— Я думала, что он снимал квартиру с вами.
— Прошлой весной, да, но, когда он приехал сюда, у него практически ничего не было. Я никогда раньше не встречал человека с таким малым багажом.
— А теперь вы вините его в том, что у него есть дом, как у всех остальных.
Подошел официант. Кларенс, вытаскивая деньги, упрямо повторил:
— Вы портите его.
— Думаю, он хотел испортиться, иначе не женился бы, — ответила Гарриет. — Холостяк может спать на полу, семейную пару так не пригласят.
Кларенс промолчал. Когда они выходили из ресторана, Гарриет поняла, что он изрядно пьян, и предложила оставить автомобиль и дойти до гостиницы пешком.
— Я лучше всего вожу, когда пьян, — ответил он сухо, и автомобиль рывками понесся вперед — за угол и через площадь. Он резко затормозил у «Атенеума».
Они опоздали, но Гая в баре не было, и Альбу его не видел. Гарриет и Кларенс решили его дождаться. Журналисты, которых в Бухаресте осталось очень мало, сгрудились у телефонных будок. Гарриет вдруг ощутила, что в воздухе повисло тревожное возбуждение.
— Кажется, что-то случилось.
— Да что тут могло случиться, — мрачно ответил Кларенс и заказал виски.
У бара стоял Якимов, совершенно один, и держал в руках пустой стакан. Гарриет старалась не встречаться с ним взглядами, однако заметила в нем перемену. Этот опустившийся, неряшливый человек ничем не напоминал того, с кем она познакомилась когда-то в саду ресторана. Тогда он словно возвышался над обществом, но теперь он вряд ли мог бы над кем-нибудь возвыситься. У него был болезненный, простуженный, несчастный вид человека, потерпевшего поражение. Когда он робко подошел к Гарриет со словами: «Дорогая моя, как же приятно видеть человеческое лицо», то выглядел таким несчастным, что ей не хватило духу отвернуться.
Опершись на барную стойку и выставив на всеобщее обозрение опустевший стакан, он со вздохом сказал:
— Неважно себя чувствую. Жуткая погода. Сказывается на вашем бедном Яки.
Гарриет холодно спросила, не видел ли он Гая. Он покачал головой.
— Что-то случилось?
— Насколько мне известно, нет. — Он оглянулся, после чего пододвинулся ближе и заговорил вполголоса: — На меня только что набросился мой старый друг, князь Хаджимоскос. Он шел на какую-то вечеринку, и я сказал: возьмите меня с собой, мол. И что бы вы думали? Он ответил: вас не приглашали. Не приглашали! Надо же! В этом-то городе. Но я не позволяю себе падать духом. Это всё антибританские настроения. Они укрепляются, дорогая моя. Я чувствую. Не просто так был военным корреспондентом. Они думают, что страны-союзники слишком далеко.
— Удивительно, что они раньше так не думали.
Альбу поставил на стойку два стакана бренди. Якимов принялся их разглядывать, и Кларенс, смирившись, раздосадовано спросил, не хочет ли он выпить.
— Не откажусь, дорогой мой. Мне виски, пожалуйста.
Взяв стакан, он заговорил. Переходя от жалоб к стойкому принятию своих страданий, он поведал, как жутко обращались с ним его друзья — Хаджимоскос, Хорват и Палу. Этому могло быть только одно объяснение — антибританские настроения. Через некоторое время, осознав, что эти унылые беседы не увлекают публику, он явно попытался взять себя в руки и развлечь собравшихся в благодарность за выпивку.
— Сегодня утром был у Добсона, — начал он. — Слышал замечательную историю. Прошлой ночью Фокси Леверетт вышел из «Капши», увидел «мерседес» немецкого министра, припаркованный у обочины, сел в свой автомобиль, разогнался и врезался в «мерседес». Разбил его вдребезги, говорят. Когда приехала полиция, Фокси сказал: «Можете считать, что меня спровоцировали».
Когда он закончил свой рассказ, журналисты уже возвращались. Глядя на польку с Галпином, Якимов пробормотал: «Вот же она!» Не отрывая взгляда от Ванды, он наклонился к Гарриет:
— Вы слышали, что Галпин устроил ее в какую-то английскую газету? — По тону Якимова было ясно, что он не одобряет любую газету, куда взяли бы Ванду. — Очаровательная девушка, но такая безответственная. Посылает на родину всякие слухи и сплетни, совершенно не заботится об источниках…
Ванда с Галпином подошли к ним, и он умолк. Гарриет, радуясь предлогу отвернуться от Якимова, спросила Галпина, не слышал ли он каких-либо новостей.
— Слышал, — мрачно кивнул Галпин. Журналисты вокруг заказывали выпить: среди них царило оживление наконец-то разрешившейся неопределенности.
— И что же?
— Венгрия мобилизуется. Туда хлынули немецкие войска. Мы весь вечер пытались связаться с Будапештом, но связи нет. Кажется, началось.
Гарриет ощутила укол страха. Теперь, прожив в Румынии полгода, она реагировала на подобные новости острее, чем сразу после прибытия.
— Но ведь дороги завалены снегом? — робко спросила она.
— А, эти давние слухи! Вы что, думаете, снег остановит военную технику?
— Румыны говорили, что будут сражаться.
— Не смешите меня. Вы вообще видели румынскую армию? Горстка голодных крестьян.
Не дожидаясь заказа, Альбу поставил перед Галпином двойную порцию виски. Отхлебнув, журналист раскраснелся и сердито уставился на Гарриет.
