Зачастую у него совсем не оставалось денег, и он не мог даже заплатить за автобус. Шагая ночью по опустевшим улицам, где в этот час встречались только попрошайки и крестьяне, которые ночевали и замерзали насмерть под дверями и уличными лотками, он думал о своем автомобиле, своей «Испано-Сюизе», и строил планы по ее возвращению. Для этого ему нужна была только югославская транзитная виза и тридцать пять тысяч леев. Наверняка кто-нибудь одолжит ему такую сумму! Он чувствовал, что с автомобилем его статус изменится. Автомобиль требовал много масла и бензина, но здесь это стоило дешево. Он бы справился. Поглощенный этими мечтами, он шествовал сквозь черную морозную ночь, пока наконец не оказывался в душном тепле квартиры Протопопеску.
Жизнь там оказалась вполне комфортной, хотя поначалу дела не задались. Несколько первых ночей после переезда его кусали клопы. Проснувшись от мучительного зуда, он включил свет и увидел насекомых, прячущихся в складки простыни. Его нежная плоть была покрыта белыми бугорками, которые на следующее утро исчезли. Госпожа Протопопеску восприняла эту новость без всякого понимания.
— Здесь?
Якимов сообщил, что переехал к ним из «Атенеума».
— Значит, вы всё выдумали, — ответила она, даже не пытаясь изобразить, что верит ему.
Якимов оплатил комнату вперед, и у него не было денег на другое жилье, поэтому ему пришлось страдать. Он нашел парочку мертвых клопов, но при виде них госпожа Протопопеску рассердилась еще сильнее:
— Где вы их взяли? В автобусе, в такси, в кафе?
Он оскорбился и взялся за дело всерьез. Следующей ночью он снял покрывало, стремительно изловил клопов и побросал их в стакан с водой. На следующее утро он вручил стакан хозяйке, улыбаясь и притворяясь, будто щелкает каблуками.
— Что это? — спросила она недоуменно.
— Клопы, дорогая моя.
—
Выяснилось, что, решив сдать комнату, Протопопеску купили кровать на привокзальном рынке. Торговец, венгр, клялся, что это чистая и практически новая кровать, но вышло иначе.
Обычно госпожа Протопопеску двигалась вяло. Ее тело обмякло от общей инертности и обжорства, но ярость возродила в ней животную энергию ее крестьянских предков. Она поставила кровать на попа и пристально вгляделась в пружины. Якимов тоже стал всматриваться в пружины, но никаких клопов не обнаружил.
— Попрятались, — угрожающе сказала она. — От меня не спрячешься!
Она обвязала кочергу тряпками, обмакнула ее в парафин и подожгла. Обмахивая этим факелом пружины и каркас кровати, она шипела:
— Теперь никаких клопов… Горите, мерзкие венгерские
Якимов наблюдал за ней, изрядно впечатленный. Той ночью он спал спокойно. Это происшествие сблизило их. Стена отчуждения пала — этому способствовал и тот факт, что путь Якимова в туалет проходил через спальню Протопопеску.
Вероятно, супруги полагали, что жилец будет принимать ванну раз или два в неделю. О других потребностях человеческого организма они не подумали. Когда Якимов впервые осведомился об уборной у служанки и оказался в спальне у Протопопеску, супруги еще не встали. Госпожа Протопопеску приподняла с подушки заспанное лицо и потрясенно уставилась на Якимова. Его появление никак не комментировалось — ни в первый раз, ни во все последующие. Если он встречался с супругами в спальне, Протопопеску неизменно вели себя одинаково. На пути туда его игнорировали. На обратном они вдруг замечали его присутствие и здоровались.
Зачастую госпожа Протопопеску пребывала в спальне одна. Она проводила бóльшую часть дня в постели, одетая в кимоно. Якимов с восторгом отметил, что она делала всё, что ожидалось от восточной женщины: ела рахат-лукум, пила турецкий кофе, курила турецкие сигареты и даже раскладывала пасьянс засаленными картами, получая, таким образом, почасовой прогноз будущего. Иногда он наблюдал за ней, с усмешкой подмечая, что, если карты сообщали что-либо неприятное, она нетерпеливо собирала их и раскладывала заново, надеясь на более приемлемые предсказания.
Госпожа Протопопеску пополнила собой арсенал персонажей Якимова, и он рассказывал в баре, как, выходя из туалета и ожидая приветствия, он провозгласил: «Bonjour, госпожа и господин Протопопеску!» — после чего с запозданием увидел, что, несмотря на знакомый мундир и поношенный мужской корсет на кресле и жокейские сапоги со шпорами на полу, рядом с госпожой Протопопеску возлежит мужчина гораздо моложе ее мужа.
— Так что с тех пор я просто говорю: «Bonjour, госпожа и господин лейтенант», — завершал свой рассказ Якимов.
На зиму в квартире заклеили окна, и в ней крепко пахло пóтом и едой. В спальне запах был особенно густым, но Якимов привык к нему и даже стал ассоциировать с домашним уютом.
