Устоявшись в этом качестве и сомкнувшись со вторым, она вошла в политическое неустройство Страны и в известной мере стала «нормой» жизни. Очевидно, подобные метаморфозы, подстёгивая геополитическое неприятие, были в числе тех, что легли в основу неизбывной неприязни Запада к России. В то же время, делая акценты на «плохом», бывшие «учителя России», а нынче тайные, явные и прочие её советники, нередко пускают в ход краплёные карты. И не обязательно на «высоком» геополитическом уровне, а на самом что ни на есть банальном. В частности, настаивая на «русской скандальности», «игроки» лихо заходят с «русских козырей», среди которых им видится типичной, к примеру, «пьяная удаль» и разгул, сродные вольному духу Сергея Есенина. Если уж говорить о нём, то бездомный поэт «советской Руси» – гениальный «балалаечник» в косоворотке с внешностью скандинава – и впрямь гордился своей бесшабашностью не меньше, нежели славой поэта. Провидя свою судьбу, Есенин писал: «Обречённый на гоненье,/ Ещё я долго буду петь…/ Чтоб и моё степное пенье/ Сумело бронзой прозвенеть». Но, упоминая о «степи» и гордясь этим, поэт в минуты отчаяния писал не об этом. Слова Есенина есть нередкий в писательской «кухне» поэтический самооговор – некий приём, отвечающий далям внутренней свободы. «Пенье» поэта не было и не могло быть «степным», потому что, несмотря на заказанную эпохой скандальность [95], оно от крестьянских пашен и «травного одеяла» обращалось к небу чаще, нежели стелилось по ухабам равнинных кабаков. При внешней брутальности сущность Есенина струилась чистым ключом поэзии, отражая небесную синь в разливах его поэтического пространства. И даже в самые мрачные годы жизни родник творчества Есенина перекликался с сущностью, которая принадлежала великим, истинно народным певцам. Вдохновляемая вышней правдой, она была родственна не временным явлениям «дня», а родниковой естественности его души. Потому Есенин был и остаётся певцом свободы, воли и чистоты народной стихии. «Задыхаясь в этой жизни, не находя себе места, Есенин никого не ненавидел, никого не проклинал, ни на кого из людей не написал пасквиля, во всём виня судьбу, „рок событий”», – писал о духовной «бронзе» Есенина выдающийся композитор Георгий Свиридов. Что касается «степного пенья», то о нём поэт ясно говорит в своей автобиографии: «Наше едва остывшее кочевье мне не нравится. Мне нравится цивилизация» (1924).
Сергей Есенин
Словом, «есенинский козырь», с какой стороны им ни заходи, окажется битым. И не только потому, что поэт обладал великим талантом. У «скандального» русского гения попросту не было свойств, присущих кочевью, среди которых наиболее живучей оказалась (до сей поры не изжитая) бесформенность внеисторического сознания. Остепенившись, осев и став «наземным», последняя нашла себя, как это ни покажется странным, в слегка облагороженном лике нетерпимого к другим почвенного изоляционизма. Не сознавая себя в «степном» качестве, но сохранив его отличительные особенности, «Русь» эта окопалась в лесо– и степно-деревенской, «уходящей в века» патристике. Понимание народности, теряясь в архаизме изжитых слов, у певцов «ушедшей Руси» свелось к околонародному бытописанию, где, за отсутствием истинного родства с жизнью, «народность» идеализируется не в лучших своих качествах и ценится не за те достоинства. Пресловутая «широта натуры», по сию пору ласкаемая «народными идеологами» и литераторами узкого кругозора, никуда не уйдя, осталась при исторически том же бесшабашном и бесформенном полукочевом разгуле. Именно в этом вакууме «молодецкая удаль» уходит за пределы закона, находя упоение в загуле и криминальном буйстве. Между тем в этом вертепе, затягивающем Страну и государство в небытие, не может ни существовать, ни зародиться истинно значительное содержание. Не способна в нём отлиться и звучащая в веках бронза героической Музы; не может вылиться стих, по эпическому звучанию равный «бронзе» есенинского творчества!
