Служилые понесли Самозванца во дворец, где вовсю буйствовала толпа. Шуйский еще накануне выпустил из темниц лихих людей, напоил вином. Теперь они рушили и разоряли государев дворец, искали Лжедмитрия и Марину.
Царица спряталась среди придворных польских фрейлин и московских боярышень. Здесь же был юный камердинер царицы Ян Омульский. Он встал с обнаженной саблей возле закрытых дверей и храбро произнес:
— Не бойтесь, государыня. Я не позволю черни войти в ваши покои.
В двери ломились бывшие колодники. Фрейлины и боярышни испуганно сгрудились вокруг Марины. Слышался рев, угрожающие выкрики:
— Тут еретичка! Круши!
Двери зашатались. Марину бил холодный озноб. Сейчас московские варвары ворвутся в опочивальню и убьют ее. О, Боже!
Марина юркнула под колокол-юбку своей грофмейстерины. Двери упали. Ян Омульский бесстрашно двинулся на колодников, но его тотчас уложили тяжелой дубиной.
— Где царь и его латинянка? Сказывайте, сучки! — грубо прогудел лохматый, с рваными ноздрями верзила.
— Мы не знаем, где царь. Как видите, его здесь нет. Царица же еще ночью уехала к своему отцу Юрию Мнишеку, — ответила гофмейстерина.
— Врешь, стерва, знаешь! — рявкнул все тот же детина. — А ну, робя, хватай женок!
— Хватай! — отозвалась толпа. — Ляхи наших жен и дочерей не щадили. Силь латинянок!
Молодые фрейлины «были донага ограблены; их поволокли, каждый в свою сторону, как добычу, словно волки овец». Не тронули лишь старую гофмейстерину.
Мало погодя на женскую половину явились бояре.
— Буде непотребничать, ярыжники! Буде! — загремел дородный Василий Голицын.
Толпу едва уняли. Вынырнувшую из-под юбки царицу увели в дальние покои.
— Православные, царь сыскался! Стрельцы от Житного двора несут! — заслышались выкрики.
Стрельцы доставили Самозванца к Красному крыльцу.
— Бей христопродавца! Бей Вора! — завопили колодники и люди Шуйского.
Стрельцы тесно обступили царя, ощетинились бердышами и пищалями.
— Осади! То не Вор, а истинный государь. Осади!
Но толпа упрямо лезла на стрельцов; те пальнули из пищалей, человек пять-шесть лихих рухнули замертво. Толпа — вспять.
Бояре замешкались, глянули на Василия Шуйского.
«Все дело спортят, неслухи!» — подумал князь и спустился с Красного крыльца.
— Кого под защиту взяли, служилые? Еретика Гришку Отрепьева!
Стрельцы уперлись — в три дубины не проймешь. Народ увещевают:
— Осади! Не кинем царя батюшку!
Долго препирались, ни из хомута, ни в хомут. Но тут кто-то выкрикнул из толпы:
— Православные, стрельцы еретику продались! Айда зорить стрелецкие дворы!
Служилые заколебались: народ в ярь вошел, возьмет да и порушит Стрелецкую слободу. Отступно молвили:
— Бес с вами, выдадим вам государя.
К Лжедмитрию ступил Василий Шуйский.
— Господь не захотел, чтобы подлый еретик терзал Московию. Власть твоя закончилась, Расстрига!
Гришка Отрепьев понял, что пришел его смертный час. Опираясь на рогатый посох и поглядывая на Шуйского, он поднялся.
— Пощадил я тебя, Васька, да напрасно. Жаль, не смахнул башку твою злокорыстную. Ну, да и тебе, прохиндею, не царствовать.
К Самозванцу подскочил московский купец Савватей Мыльников.
— Да что с ним толковать, еретиком? Таких царей у меня хватает на конюшне. Благословим польского свистуна!
Выстрелил в Отрепьева из ружья.
Самозванца и Басманова раздели донага, обвязали веревками, волоком потащили из Кремля на Красную площадь и бросили в грязь посреди торговых рядов. (Год назад на этом самом месте Самозванец хотел обезглавить Шуйского).
На площадь сбежались тысячи москвитян. Теснота, давка!
Шуйский приказал:
— Киньте Расстригу на прилавок. Петька же Басманов пущай на земле валяется.
На Боярской думе Василий Иванович молвил:
— Надо подвергнуть Расстригу торговой казни.
Бояре согласно закивали бородами. К телу Самозванца явился палач и принялся стегать его кнутом. Подле стояли бояре и приговаривали:
— То — подлый Вор и богохульник Гришка Отрепьев. То — гнусный Самозванец!..
Из дворца доставили безобразную «харю» (маску) и бросили ее на вспоротый живот Отрепьева. В рот сунули дудку.
— Глянь, народ православный! — восседая на коне, кричал Василий Шуйский. — Еретик и чародей Гришка заместо иконы поклонялся оной харе, кою держал у себя в спальне. Тьфу, поганец!
Дворцовая трагедия завершилась, но на московских улицах продолжалась бушевать борьба. Вооруженные москвитяне осаждали дворы, где проживали поляки, и сурово расплачивались с этими пришельцами за перенесенные от них насилия, за оскорбление своих жен и дочерей.
Во время вторжения во дворец для заговорщиков важно было предотвратить возможную попытку воеводы Мнишека прийти на помощь своему погибающему зятю, тем более, что дом, кой занимал Мнишек со своей многочисленной свитой и слугами, находился вблизи царских палат. Не случайно в самом начале восстания вооруженные москвитяне окружили двор Мнишека и никого оттуда не выпускали.
