— Виват! — воскликнул Казимир.
Таубе же предусмотрительно произнес:
— Прежде чем мы, как свиньи, напьемся и потеряем рассудок, вы расскажете нам, князь, о своей тайне.
— Как угодно, господа. Однако у меня к вам будет большая просьба. Все, что вы услышите, останется тайной для остальных. Поклянитесь святой девой Марией, господа.
— Клянемся!
Благодарю, господа… Мой брат, Василий Михайлович Масальский поручил мне одно деликатное дельце. Королю Польши стало известно о необычайной красоте дочери Бориса Годунова, Ксении, ныне пребывающей в келейницах Девичьего монастыря. Любой человек падок на женскую красоту, даже, порой, монахи не выдерживают обет воздержания, что уж говорить о властелинах мира сего.
— Вы правы, господин Масальский, — хмыкнул Таубе. — Но королю достаточно своих прекрасных фрейлин, и вдруг он задумался о какой-то монахине, давно потерявшей блеск своего царственного бытия. Сомнительно, чтобы король, осаждая Смоленск, нашел время вспомнить о русской монахине.
— Странно, — кивнул Милявский.
— Ничего странного, господа. Вам должно быть известно, что от московских бояр к королю Сигизмунду был направлен вторым послом Рубец Масальский, давний знакомый ясновельможного пана Мнишека, который находится в свите короля. Он-то и поведал его величеству о поразительной красоте черницы. Король проявил к дочери Бориса Годунова заметный интерес и поручил сенатору провернуть сие щекотливое дельце. Мнишек же поделился сей тайной с моим братом, и просил его подыскать надежного человека, который бы стал его исполнителем. А дальше, надеюсь, вам все понятно, господа.
— Задача понятна, но выполнение ее сопряжено с большим риском. Москва взята поляками, и любой пан с трудом поверит в вашу историю. Сенатор же Мнишек слишком далеко, — произнес Милявский.
— Пан Мнишек весьма умен. Если уж он берется за какое-то важное дело, то доводит его до конца. Человек, который должен выполнить его тайное поручение, имеет от сенатора особый знак. Посмотрите на этот перстень господа.
Таубе повертел перстень в своих толстых пальцах и пожал плечами. Казимир же, более дотошно осмотрев кольцо с маленьким бриллиантом, хлопнул Василия по плечу.
— Виват, князь! Это — один из именных перстней Юрия Мнишека, который он вручает лишь особо доверенным лицам. Посмотри, Отто, на едва заметные буквицы на внутренней части перстня. Видишь?
— Да. Это перстень сенатора. Мне о таком перстне рассказывал Юзеф Сташевский.
Василий похолодел. Прокол! Сейчас Таубе расскажет Казимиру о том, как предательски использовал перстень Мнишека князь Пожарский, и дело закончится смертельной дракой. Незаметным движением Василий положил руку на холодную рукоять пистоля и невозмутимо спросил:
— Кто такой, этот Юзеф?
— Вместе служил в Москве у Григория Отрепьева. Когда-то Юзеф был начальником личной охраны пана Мнишека. Кое-что рассказал о его жизни.
— Ясно, господин ротмистр. Теперь ваши сомнения рассеялись?
— Да, князь. Мы к вашим услугам.
— Буду счастлив, господа… Мнишек поведал моему брату, что король крайне осмотрителен в новых любовных связях, а посему все должно приключиться тихо и пристойно. Никакого шума, никаких покушений на монашек, никакого соблазна. Дочь Бориса Годунова будет вывезена в обусловленный срок, а пока следует приставить к ее келье караул, чтобы ни один из рыцарей не мог посягнуть на ее честь. Король не забудет тех людей, которые обеспечат сие тайное предприятие. Особенно щедр будет на вознаграждение пан Мнишек.
— Я поставлю самый надежный караул! — воскликнул Таубе.
— А я предупрежу своих людей, — заявил Казимир. — Служение королю — высшая честь для его подданных.
— Прекрасно, господа, — довольно произнес Пожарский и вытянул из кошелька десять рублей серебром. — Это вам небольшой задаток. Вы получите в десять раз больше, если окажете мне содействие.
Глаза Таубе и Милявского хищно блеснули.
— Мы к вашим услугам, — вновь бойко повторили они.
— А теперь откушайте, что Бог послал.
— Виват!..
Таубе и Милявский сдержали свое слово: вся неделя прошла в обители спокойно, чем не преминул воспользоваться Пожарский. Он без всяких затруднений приходил в келью игуменьи, успокаивал Алферию и Ксению, а как-то раз спросил:
— Далече ли вход в подвалы, матушка игуменья?
— А что в них проку, сын мой? По подвалам и погребам, будто Мамай прошел.
— И все же, матушка.
— От моей кельи недалече. Тебе-то зачем?
— На всякий случай, матушка. В лихое время живем. Покажи, сделай милость.
— Покажу, Бог с тобой, — молвила Алферия и сняла со стены слюдяной фонарь с восковой свечой.
Вход оказался в сенях, в двух саженях от матушкиной кельи. Спустились по деревянным лесенкам, и тотчас оказались в глухом каменном подвале, тянувшимся под монастырскими кельями. Пахнуло холодом и сыростью.
— Зришь, сын мой, какое разоренье? Ни единого бочонка, ни единой кадушки не оставили. А ведь была и всякая солонина, и мясо, и квасы и моченая брусника… Всего помаленьку. Ныне же все растащили, лиходеи!
— Далече подвалы тянутся, матушка? — думая о чем-то своем, спросил Пожарский.
— Далече. И под Трапезную, и под Поварню, и под Медушу.
