Через несколько минут весь дом вздрогнул от вопля выданного гонгом слуги:
— Молодой господин умирает! Лекаря, скорее лекаря.
По старой, впитавшейся навечно в кровь армейской привычке он мгновенно проснулся и сразу же встал. Хорошее качество. Голова почти с первого же мгновения была готова воспринимать и соображать, и Эрион еще раз порадовался отлично отлаженному механизму своего тела. Несчастные краткоживущие меньшие народы по необходимости вырабатывали способы поддержания своего тела в порядке, кои и нуменорцам нехудо бы перенять. Ежели гордыня, конечно, не воспрепятствует.
Дахарва, распухший со сна, хмурый и плохо соображающий, на негнущихся ногах подошел с тазиком воды. Эрион плеснул холодной водой в лицо несколько раз полными горстями, отфыркнулся и окончательно пришел в себя. И тут до него дошло окончательно.
— Что? — Вопрос прозвучал как-то по-разбойничьи «Чте?» — Роквен Асгиль? Сын господина Дуйлина?
«Брат очаровательной стервочки Мериль?»
— Он. Господин, ради всего святого, побыстрее!
Побыстрее. Весь верхний город казался ему только маленьким чистеньким пятнышком на громадной, расползшейся туше Умбара, но сейчас это пятнышко стало огромным.
— Рассказывай, — бросил он, быстро принимая из рук уже малость пришедшего в сознание Дахарвы сумку с инструментами и необходимым для первой помощи набором медикаментов.
Слуга умоляюще глядел на него. Сглотнул.
— Я не знаю, отчего так вышло, — выдавил он наконец, — но молодой господин пытался покончить с собой. Вонзил себе нож в живот.
Слуге было мучительно стыдно говорить о позоре господина. Это был честный, верный слуга, который знал, что самоубийство — дурное дело.
Эрион крякнул. Дурное дело, конечно, ведь после смерти — ничего нет. Ах, дурак. Ему не лекарь нужен, порка ему хорошая нужна. Ничего, оклемается, отец ему всыплет. А Эрион послал бы парня в армию. Куда-нибудь на восточную границу. Пусть посмотрит на смерть вблизи, тогда научится жизнь ценить, козел молодой.
В доме стояла, как всегда в таких случаях, нелепая суета, плач, крик. Эрион уже научился не слушать и не обращать внимания на этих бестолковых спутников беды. Сначала дело.
Мериль сидела рядом с братом. От одного взгляда на нее становилось легче — она была встревожена, но держалась хорошо. Она делала что умела и ждала лекаря. При виде Эриона она откровенно облегченно вздохнула и улыбнулась. Эрион только тогда заметил круги у нее под глазами и глубокие складки у рта. Наверное, очень переволновалась из-за этого идиота.
А идиот, бледнее беленых простыней, взирал откуда-то из глубин необъятных подушек бездонными и какими-то благостными глазами, влажными от слез. Он чуть улыбался.
«Либо совсем дурак, либо тут что-то не так».
С первого взгляда он понял, что рана несерьезна. От таких не умирают. И человек, намеревавшийся покончит, с собой, так себя убивать не станет. Кинжал не настолько верная штука, как, положим, яд, прыжок с крепостной стены на скалы… мало ли есть верных способов. А такую рану могла бы нанести себе томная утонченная женщина, жаждущая не столько умереть, сколько слышать вокруг себя стоны плач и воздыхания по поводу смерти себя, любимой. Можно еще и чувствительную речь сказать. Вроде как в харадских пьесах «о несчастных влюбленных и самоубийцах». И все рыдают. А после этого можно и не помирать. Незачем уже, все и так поняли, что за сокровище теряют. Можно потом их еще и изводить некоторое время — мол, не ценили, к смерти толкнули, жестокосердные!
— Ну, что же, — со спокойной, хорошо скрываемой злостью занялся раной Эрион, — в другой раз, юноша, если и вправду вознамеритесь свести счеты с жизнью, то вернее будет спрыгнуть с Южной башни. Там внизу хорошие скалы, разобьетесь раз и навсегда и родным лишних трат на лекаря не причините. Можно с петлей на шее спрыгнуть со стены, только порезче. Тогда сломаете шею сразу, долго задыхаться не придется, и личико в гробу пристойно смотреться будет. Могу посоветовать поискать хорошего яду. — Асгиль все так же улыбался, словно бы и не слушая. Он даже не смотрел на Эриона. И лекарь внезапно почувствовал, что раненый напряженно, еле скрывая это, дрожит от каждого его прикосновения, как девственница, впервые отважившаяся отдаться мужчине. Он в панике отдернул руку и оглянулся. Мериль стояла чуть поодаль и, слава Эсте, не поняла ничего. Разве что неверно истолковала его движение.
— Что? Он серьезно ранен?
— Да нет, — взял себя в руки Эрион. — Вовсе не серьезно. В другой раз пусть попросит кого-нибудь помочь убиться. Сам — не сумеет. Тебе не трудно будет приказать приготовить горячей воды?
Мериль кивнула и вышла. Эрион быстро наклонился к Асгилю и зашипел:
— Это что такое? Дрянь, дурак! Ты чего добиваешься? Стыд потерял, харадским грехом полакомиться захотел?
Для нуменорца один намек на харадский грех был нестерпимым оскорблением. Но Асгиль только замотал головой, и из глаз его побежали по щекам слезы.