Хурин схватил Ранда за руку:
– Прошу, лорд Ранд, – настойчиво шептал он, – пожалуйста, не делайте больше так.
– Ты что, и в самом деле считаешь, что я получу еще?
– Уверен. Свет, вы напомнили мне один случай, когда Тева совсем обезумел от осы, жужжащей в уши. Тогда он наподдал по ее гнезду. Скорей всего, вы убедили всех в этой зале, что вы замыслили что-то глубоко скрытое. Должно быть, вы участвуете в тайной части Игры, раз вы вообще отрицаете свое участие, – так они решат. В Кайриэне в нее играют
– Я не стану в этом участвовать, – тихо сказал Ранд. – Как можно скорее мы уезжаем из Кайриэна. – Он сунул в карманы куртки сжатые кулаки и почувствовал смявшуюся записку Селин. Вытащив ее из кармана, он разгладил записку на груди. – Так скоро, как сумеем, – произнес он негромко, пряча ее обратно в карман. – Закажи себе выпить, Хурин.
Кипя от гнева, Ранд широким шагом вышел на улицу, не совсем понимая, на что сердится больше: на самого себя, на Кайриэн и его Великую игру, или на Селин за ее исчезновение, или на Морейн. Это она всему виной, она стащила его куртку и подсунула взамен одежду лорда. Даже сейчас, когда он утверждал, что свободен от их влияния, Айз Седай тем не менее умудряются вмешиваться в его жизнь, даже не будучи рядом с ним.
Ранд прошел через те же ворота, в которые он входил в город, так как другой дороги не знал. Солдат, стоящий перед караулкой, сделал пометку – яркой курткой, как и ростом, Ранд выделялся среди кайриэнцев – и торопливо скрылся в помещении, но Ранд этого не заметил. Его влекли смех и музыка, несущиеся из Слободы.
Если внутри городских стен своей вышитой золотом курткой Ранд бросался всем в глаза, то в Слободе она казалась в самый раз. Многие люди, кружащие по запруженным толпами улицам, были одеты столь же мрачно, как и в городе, но не меньше народу носило куртки красного, или синего, или зеленого, или золотистого цвета – некоторые пестротой нарядов напоминали Лудильщиков, – и намного больше женщин щеголяли в платьях с вышивкой, с многоцветными шарфиками или шалями. Бо́льшая часть нарядов была потрепанной, поношенной, плохо сидела, словно первоначально была сшита для кого-то другого, но если кто из обладателей великолепных лохмотьев и разглядывал расшитую золотом куртку Ранда, то, по-видимому, не воспринимал ее как-то превратно.
Раз юноше пришлось остановиться, пропуская процессию гигантских кукол. Барабанщики стучали по барабанам, кривлялись, прыгая и дурачась, свиномордый троллок с клыками сражался с мужчиной в короне. После трех-четырех беспорядочных ударов троллок рухнул под смех и одобрительные возгласы зрителей.
Ранд хмыкнул. «Так легко они не умирают».
Остановившись у дверей одного большого, без окон здания, он заглянул внутрь. Его удивленному взору предстала одна-единственная огромная комната: в одном конце – возвышение, вдоль стен – балконы, а в центре зал был открыт небу. Ни о чем подобном Ранд не слышал, не говоря уже о том, что ничего похожего не видывал. На балконах и на полу самой комнаты – битком набито людей, смотрящих за представлением на помосте. Проходя мимо других таких же зданий, Ранд заглядывал в них и видел жонглеров, музыкантов, разных акробатов и даже менестреля в плаще из лоскутных заплаток, который декламировал отрывок из «Великой охоты за Рогом» торжественно-звучным голосом, исполняя поэму высоким слогом.
Это навело Ранда на мысли о Томе Меррилине, и он заторопился дальше. Воспоминания о Томе всегда вызывали печаль. Том был другом. Другом, который погиб за него. «А я убежал и бросил его погибать».
В другом большом здании женщина в свободном белом одеянии заставляла предметы исчезать в одной корзине и появляться в другой, потом они пропадали из ее рук в густых клубах дыма. Толпа жадно смотрела за ее действиями, громко ахая и охая.
– Две медные монетки, добрый господин, – обратился к нему крысиной наружности человечек в дверях. – Два медяка, чтобы увидеть Айз Седай.
– Что-то непохоже. – Ранд оглянулся на женщину. У нее в руках захлопал крыльями появившийся ниоткуда белый голубь. «Айз Седай?» – Нет.
Он чуть поклонился коротышке и пошел дальше.
Юноша с трудом пробивался сквозь толпу, гадая, что увидит здесь еще, когда из дверей, над которыми была прибита вывеска с нарисованным жонглером, до его слуха донесся глубокий, звучный голос в сопровождении переборов на арфе:
