Комната промерзла насквозь.
Вдруг он нарвался на... что-то. Он не понимал, что это, отчего. Сплетенные из стали паутины. Вырезанные из камня полосы лунного света. При прикосновении Ранда они осыпались, но он знал, что ни к чему не прикасался. Они скручивались и таяли от жара, который хлынул через него, жара, подобного огню в кузнечном горне, жара, что опаляет мир, жара, что...
Все кончилось, исчезло. Тяжело дыша, Ранд оглядывался вокруг ошалевшими глазами. Несколько мух валялось в тарелке с недорезанным жарким. Дохлых мух.
Из дома напротив только что шагнул, покачивая головой, Мэт.
— Там никого, — сказал он Перрину, который по-прежнему сидел в седле. — Похоже, будто они только что встали посреди ужина и ушли прочь отсюда.
С площади донесся крик.
— Они что-то нашли, — заключил Перрин, ударяя каблуками свою лошадь. Мэт взгромоздился в седло и галопом поскакал вслед за ним.
Ранд, намного медленнее, сел в седло Рыжего; жеребец попятился, словно чуял взвинченность хозяина. Ранд, неторопливо направляясь к площади, поглядывал на дома, но не мог заставить себя смотреть на них подольше.
Все застыли статуями перед фасадом большого строения с широкими двустворчатыми дверями. Ранд бы не подумал, что это постоялый двор: ну, во-первых, не было никакой вывески. Скорей всего, здесь просто собирались местные. Ранд встал в безмолвный круг и посмотрел туда, куда смотрели все остальные.
На дверях, приколоченный толстыми костылями за плечи и запястья, висел распятый человек. Еще гвозди-костыли были вогнаны в глаза, удерживая голову поднятой вверх. Темная кровь веерами засохла на щеках. Царапины на дереве, на уровне сапог, свидетельствовали, что тот был жив, когда это с ним проделывали. Во всяком случае, когда все началось.
У Ранда перехватило дыхание. Не человек. Эти черные одежды, чернее самой черноты, никогда не носил ни один человек. Ветер трепал угол плаща, прижатого телом, — чего ветер не делал никогда, Ранд слишком хорошо знал это; ветер никогда не трогал этих одежд, — но на этом бледном, бескровном лице никогда не было глаз.
— Мурддраал, — выдохнул Ранд, и его голос словно освободил других от неподвижности. Они зашевелились, стали дышать.
— Кто, — начал было говорить Мэт, но ему пришлось остановиться и сглотнуть, — кто мог сделать такое с Исчезающим? — Голос его в конце сорвался на визг.
— Не знаю, — промолвил Ингтар. — Я не знаю. — Он посмотрел на свой отряд, вглядываясь в лица или, быть может, пересчитывая своих солдат, чтобы проверить, все ли тут. — И, по-моему, здесь мы больше ничего не узнаем. Выступаем. По коням! Хурин, ищи, куда ведет след отсюда.
— Да, милорд. Да. С радостью. Сюда, милорд. Они по-прежнему направляются на юг.
Они поскакали прочь, оставив висеть мертвого, распластанного Мурддраала, и ветер шевелил его черный плащ. Первым за стеной-насыпью оказался Хурин, даже не обождавший Ингтара, но Ранд ехал вплотную за нюхачом.
Золотое солнце еще висело у горизонта, и Ингтар впервые так рано назначил привал после дневного марша. На посуровевших шайнарцев увиденное в деревне наложило свой отпечаток, и страшная картина засела в умах и сердцах. Прежде Ингтар не останавливал отряд в такую рань, и место для лагеря он выбирал явно из соображений удобства обороны. Это была глубокая, почти круглая лощина, и к тому же большая, в ней без труда могли разместиться все — и лошади, и люди. Редкие заросли карликового дуба и болотного мирта разбросаны по внешним склонам. Гребень лощины скрывал собой всех в лагере, даже если бы не было и деревьев. В такой местности эту высотку вполне можно считать холмом.
Когда все спешились, услышал Ранд слова Уно.
