Найюр урс Скиоата ничем не показывает, что заметил их появление. Он созерцает струящийся дым, удерживая на нем неподвижный взгляд, подобный пальцу, погруженному в быстрый поток. Ахкеймион поражает ее тем, что, используя его отвлеченность, шагает прямо к костру и усаживается справа от Найюра, как мог бы сидеть рядом с ним двадцать лет назад, во время Первой Священной войны, когда они делили один очаг. Мимара колеблется, зная еще с тех лет, которые она провела на Андиаминских Высотах, что самонадеянность старого волшебника может быть воспринята как вызов и провокация. Лишь когда вещь-Серве садится слева от своего супруга, Мимара тоже опускается на колени рядом с Ахкеймионом. Мальчик следует их примеру, усевшись напротив нечестивой подделки.
Горящие березовые поленья свистят, извергая шипящий пар из своей влажной сердцевины.
– Ты искал Ишуаль, – говорит скюльвенд с резкой, рубящей интонацией. Его голос даже во время обычного разговора хрипит раскатами грома, гулкими, словно отдаленный звериный рык. Он по-прежнему пристально всматривается в какую-то неопределенную точку над очагом.
– Я бросил ему в лицо твои обвинения сразу после падения Шайме. – Брови старого волшебника лезут на лоб, что происходит всякий раз, когда мысли его охватывает какое-то особенно удивительное воспоминание. – Практически сразу после того как Майтанет короновал его как аспект-императора на высотах Ютерума, перед всеми Великими и Малыми Именами. – Он пристально вглядывается в лицо варвара как бы в поисках одобрения собственной храбрости. – Как легко понять, затем мне пришлось бежать из Трех Морей. Все эти годы я жил в изгнании, размышляя о произошедшем, о пророчествах и пытаясь найти хоть какие-то подсказки об Ишуали в своих Снах. Истина о том, кем является человек, рассуждал я, заключается в его происхождении.
Ей трудно сосредоточиться на Найюре, несмотря на его всеподавляющее присутствие. Образ его супруги, даже оказываясь на периферии зрения, маячит, нависает там смутной опасностью и угрозой. Серве, тезка ее сестры, еще более прекрасная, чем образ, навеянный легендой, подобная юной дочери некого бога…
– Тебе не хватило той правды, что я поведал тебе тогда, в последнюю ночь?
– Нет, – отвечает Ахкеймион, – не хватило.
Плевок Короля Племен шипит в пламени.
– Ты сомневаешься в моей правдивости или в моем рассудке?
Вопрос, от которого у Мимары перехватывает дыхание.
– Ни в том ни в другом, – пожимает плечами старый волшебник, – а лишь в том, как ты все это воспринимаешь.
Король Племен ухмыляется, по-прежнему глядя в пустоту.
– То есть все же в моем рассудке.
– Нет, – уверяет старый волшебник, – я…
– Мир сам по себе способен сделать людей безумцами, – прерывает Найюр, наконец повернув к Ахкеймиону свой безжалостный лик и сверля его взглядом бледно-голубых глаз. – Ты искал Ишуаль, чтобы решить вопрос о моем помешательстве.
Старый волшебник смотрит куда-то вниз, молча разглядывает свои пальцы.
– Ну, так скажи мне теперь, – продолжает Найюр, – я безумен?
– Нет… – слышит Мимара собственный голос.
Взгляд белесых глаз смещается, останавливаясь на ней.
– Анасуримбор Келлхус – само зло, – вяло произносит она.
Ахкеймион поворачивается к ней, глядя свысока, в той манере, что приберегают обычно на случай разговора со старыми сварливыми тетками, и говорит, будто обращаясь к ее измазанному в грязи колену:
– А если дело обернется так, что он окажется твоим спасителем?
– Не окажется, – парирует она, но в голосе ее звучит больше сожаления, чем ей самой хотелось бы.
– Но откуда ты можешь это знать?
– Оттуда, что у меня есть Око!
– Но оно поведало тебе, что зло – дуниане, а не Келлхус!
– Довольно! – рявкает Король Племен. Она и раньше замечала, что голоса мужей, состарившихся, затворившись в темницы своих сердец, часто грохочут, подобно далекому грому. Но голос Найюра гремит, оглушая. – Что еще за Око?
Вопрос, казалось, выпивает из якша весь оставшийся воздух. Старый волшебник совсем уж хмурым взглядом призывает ее замолкнуть и поворачивается к Найюру, сидящему, по-прежнему вперив в нее сияющий и обжигающий кожу взор.
– Она владеет Оком Судии, – начинает он, столь тщательно выбирая слова, что звучат они как-то неискренне. – Очень мало…
– Бог Богов, – прерывает она его, – Бог Богов взирает на мир моими глазами.
Найюр урс Скиоата кажется каменной статуей – столь недвижимы и он сам, и его испытующий взгляд.
– Пророчество?
– Нет, – сглотнув, отвечает она, понимая, что ей пришлось столкнуться с чисто мужским взглядом на вещи. Она старается выровнять дыхание, чтобы не дергаться от беспокойства. – Суждение. То, что я вижу, это… что-то вроде приговора.
Вещь-Серве слегка щурится.
Король Племен кивает.
– Значит, ты видишь Проклятие и проклятых.
– Вот почему мы спешно двигались к Голготтерату, – встревает Ахкеймион в неуклюжей попытке отвести удар от нее, – чтобы Мимара могла взглянуть на Келлхуса Оком. Чтобы мы…
– Око, – скрежещет Найюр. – Ты смотрела им на меня?
Она едва смеет взглянуть ему в глаза.
– Да.
