В их деревянном доме пахло дымом и овчинами. Над очагом на черной цепи висел большой котел. Очаг и все, что к нему относилось, считалось семейной святыней. Выше на закопченных балках были прицеплены на крючьях окорока диких свиней. Мать мяла овчину и пела тонким голосом песню о богатыре Умункуле, что спал на высокой горе, укрывшись облаком, словно шубой. Когда он храпел, то на земле слышался гром. Богатырь потел и во сне сбрасывал с себя облачное покрывало, которое было пропитано богатырским потом и роняло его капли на землю в виде дождя.
Богатырь Умункул полюбил златоволосую Землю и женился на ней. От их брака родился первый будин, родоначальник всего племени.
Вспоминалось время, когда он получил отцовские меч и копье и стал воином. Он сражался с ненавистными сарматами, был взят в плен и продан греческим купцам в Танаис. Но об этом не хотелось думать. Будин мысленно возвращался к детству и юности, смаковал воспоминание о них, как хорошее вино.
Шутки Ханака неожиданно вывели его из задумчивости. Слова обиды он воспринял так, словно продолжал быть вольным будином. Он вспылил и схватился за меч – акинак, который носил у пояса как телохранитель и доверенный Херемона.
Выйдя во двор, он огляделся и вдруг с остротой боли почувствовал, что он раб, что он отделен от родины многими днями пути, степями и реками, землями разных племен, свирепых и кровожадных. Он всего лишь раб, и его роль действительно не выше собачьей. Он грустно усмехнулся своей горячности. А Ханака ему почему-то стало жаль. Зачем он назвал его ублюдком, обидел?..
Не спеша Будин повернул обратно и вошел в дом.
Лукавый Ханак был убежден, что задетый за живое рыжий варвар ходит по двору и петушится в гневе и ни за что не придет обратно, пока его не окликнет хозяин.
Таков был его расчет. Но он ошибся. Будин неслышно подошел к нему сзади и остановился, удивленно смотря, как напряженно прислушивается юноша к разговору хозяев.
Услышав шаги Дамасикла, Ханак, словно ужаленный, отскочил от порога и столкнулся с Будином.
Рыжий великан еще более удивился, увидев лицо юноши не таким, каким привык его видеть. Ханак сделал предостерегающий жест и выскользнул во двор.
Пока до сознания медлительного телохранителя дошло, что лучше и ему тоже отойти прочь, полог приподнялся и перед Будином предстал строгий Дамасикл. Он пристально посмотрел в лицо раба.
– Ты почему здесь стоишь?
– Только что пришел со двора, – отвечал Будин без смущения, спокойно, как всегда.
– Иди обратно во двор.
– Слушаю, господин, и повинуюсь.
Раб ушел, а Дамасикл, постояв в дверях, медленно опустил полог и возвратился к себе в кресло.
– Хороший у тебя раб, Херемон, но только некстати любопытен, – сказал он в раздумье.
– Что ты, наоборот, это воплощенное безразличие.
– Ты его мало знаешь!
Херемон вздохнул и скривился. Действительно, сегодня был день нехороших предзнаменований.
В саду храма Обожествленного города стояли мраморные, редко простого камня, плиты. Одни из них, что располагались слева от входа в храм, были совсем старыми. Они покрылись мхом, частью искрошились и вросли в землю. Буйные травы и кустарники почти закрывали их, так что полустертые надписи можно было прочесть с трудом. Другие выглядели новее, а самые крайние, уже за колоннами храма, казались только что вышедшими из-под резца мастера.
Эти плиты были документами, на которых записывались дары и посвящения, сделанные царями и архонтами в конце их выборной деятельности. А так как первые архонты, именуемые в Херсонесе эпистатами, переизбирались ежегодно, то каждый камень отмечал собою год. Сколько камней около храма – столько прошло лет с основания города, столько сменилось эпистатов и выборных царей.
Сейчас можно было насчитать свыше трехсот камней.
Пройдя между этими памятниками, можно было по ним, как по каменным ступеням, спуститься к самому отдаленному прошлому полиса, узнать имена эпистатов и их главные деяния. Таким образом, двор храма был не только местом молитвы, но и исторической библиотекой, архивом города. Но вместо книг и кип пожелтевшей бумаги здесь стояли каменные плиты, доступные обозрению каждого.
Около двух массивных плит, что стояли несколько особо, остановилась толпа подростков, будущих граждан Херсонеса. Некоторые из них держали в руках вощаные дощечки и стилы, другие имели пергаментные листы, свернутые в трубки, которыми из шалости ударяли друг друга. Шалуны смеялись и переговаривались, пользуясь тем, что тот, кто привел их сюда, задержался около входа в храм. Это был учитель и воспитатель молодежи. Он подошел к вооруженному стражу, стоявшему на ступенях храма, и, зажав под мышкой пучок розог, громко произнес:
– Рад видеть тебя, почтенный Скимн! Я не знал, что ты несешь сегодня стражу около храма. Тебя, архитектора, заставили взяться за копье!
– Тсс… не говори так громко! Ты привык говорить во весь голос с детьми. Да, Бион, я опять взялся за копье! Слышишь, народ на площади шумит? Наступают тревожные времена, не иначе как скоро мы все будем нести военную стражу на стенах города.
