Так и не стал Цуркан хозяином: чудил и прозябал. Когда же в селе колхоз организовался, ходил на разные работы по случайным нарядам. К серьезному труду душа не лежала. Со временем определили Мишаню (в молодые-то годы) сторожем на овечьей кошаре. Там и просидел до седых волос.
Не иначе как злой рок довлел над родом Цурканов. В мир не вышли из них люди путевые. Самым дееспособным оказался внучатый племяш Аурел. Но и его занесло: примкнул к ячейке Чеботаря. Стал правой рукой командора.
Всю их брашку называли баламутами.
В школу меня по-прежнему тянуло. Не ради интервью с географом. Просто хотелось услышать его голос, заглянуть в глаза.
На первом этаже учебного корпуса стояла пыль коромыслом. Во всю хозяйничали строители. На втором этаже было тихо. В конце длинного коридора маячила фигура технички со шваброй.
— Бог помощь.
— Мулцемеск (спасибо). Вам того же.
Мысленно я посочувствовал неутомимой труженице. Одна на всю Авгиеву конюшню, сюда же впору Геракла звать. Жрица чистоты понятливо улыбнулась:
— Да тут сегодня полсела побывало: и родители, и ученики, и учителя. Классы убраны. Мне самая малость осталась.
— Я Чеботаря ищу. Он был здесь?
— Нет. Он же у нас в отъезде. В командировке по партийной линии. — И уточнила: — Ну как от их фронта.
Село все знает!
— А я хотел с Валентином Ивановичем познакомиться.
— Он теперь отсюда далеко, в Бухаресте. Повез молодых ребят туда на курсы.
— На механизаторские что ли?
Тетя от души расхохоталась. Смех вышел раскатистый, задорный. Невзрачная фемея (женщина) на глазах вдруг помолодела лет на пятнадцать.
— Механизаторские! Тоже скажете. Нет, там, люди говорят, проходят науку бойцовскую.
— Как это понимать?
В агатовых глазах кодрянки (жительница Кодр) погас лучик-огонек, на лице возникла непроницаемая маска. Еле губы разжала:
— Понимайте, как хотите.
— И кем же они оттуда возвратятся?
— У них самих спросить вам надо.
Все. Источник информации окончательно иссяк. Оно и понятно. Я тут залетка случайный: записал и уехал. Ей же тут со своими жить, хлеб-соль делить. И все же с миру — по слову, глядишь, вырисовывается картина.
Не трудно было догадаться, что отношение к учителям в Лядовенах старозаветное, увижетльно-покровительственное.
— Они же наших деток учат, — сказала продавщица местного ГУМа, волоокая Веруца, у которой дома четверо сорванцов.
Разговор происходит у длинного прилавка, в ожидании товара. От нечего делать в нем приняла участие почти вся очередь. Вспомнили, как в голод (1946–1947 годы) по селу собирали «месячину» — еду для поддержки учителей. Жалкие узелочки или мешочки с картошкой, кукурузной мукой, орехами, фасолью складывали в дальнем уголке раздевалки. А уж педагогический совет по своему усмотрению распределял дары персонально.
— Жили очень трудно, но честно и благородно, — потупясь, молвила селянка, повязанная темным платком, из-под которого выбивались ослепительно седые волосы.
— Что верно, то верно, — охотно подтвердила одних лет с ней соседка, рыжая от хны.
Все кивали, поддакивали, повторяли одно и то же:
— То так. Истинно так.
— Да и сейчас колхоз для педагогов ничегошеньки не жалеет, — расширила «вопрос» практичная работница прилавка. — И за свет, и за газ, и за топку, и за квадратные метры советское общество плотит. Говорят: «Мало».
С другого конца торгового зала голос подала продавщица табачно-водочного отдела, красивая и бойкая хохлушка.
— Наш Валентин Иванович не раз побывал за этой за границей. Во Франции, рассказывал, ихние учителя получку против наших имеют раза в четыре большую. Не говоря уже о том, что в ихних магазинах дехвицит лежит навалом.
Тихо-тихо в зале стало. Было слышно, как жалобно жужжала, умоляя о спасении, застрявшая в паутине муха. С другого конца очереди несмело вякнули:
— В Париже, говорят, кур доят.
Поднялся галдеж.
— Поразвелось этих туристов!
— Они нырнули — вынырнули. Да домой. А что видели?
— Витрины их ослепили, они от света и обалдели: «Ах да ах!
— Как те дикари.
— Пожили бы «в гостях» подольше, может, и узнали б почем за кордоном фунт лиха.
Время от времени в магазин заходили люди. Нерешительно спрашивали: «Хлеб еще не привозили?» Некоторые оставались, пристраивались к очереди и скоро подключались к разговору.
Снова всплыло имя Чеботаря.
— И чего оно Валентина Ивановича так тянет за Прут?
— Географ. Изучает планету. Все по делу, — хитро подмигнув, отозвался единственный в очереди мужчина, одетый в перепачканную известкой и краской робу.
— Не географ он, а хамлет в натуре, — выкрикнули из середки.
Почему Хамлет? От Гамлета или же Хама? И вообще, какой смысл вкладывался в сие слово? Так и осталось для меня загадкой. Но очередь отреагировала: взорвалась от смеха. Когда шум и гам улегся, стоящая радом со мной женщина с печальным лицом произнесла:
— Оставил бы он наших мальчиков в покое.
