Опытный оратор, Смит не мог не понимать, что сильнейшим словом в его речи является это самое
— Пусть я здесь впервые, но слухом полнится американская земля, и, насколько я понимаю, никто не уйдет отсюда без подарка. Так, дружище Майк? Так что, если нам повернуть аукцион на девяносто градусов, тем более, что все равно, откуда начинать разгадывать кроссворд: по горизонтали или по вертикали. У меня, хе-хе (он не хихикнул, а именно сказал
Пару нервных цветных гостей прошиб при этих невинных словах настоящий сибирский озноб; Элиза же Хэмпшир кратко хохотнула — и икнула, словно кто-то заткнул ей белозубый рот.
— Тревор, так твою! Перестань креститься в кармане, а в другом сжимать фигу, а то, я догадываюсь, оцепенеют твои пальцы и таким останешься навек. Попомни мои слова — так, кажется, ты говоришь? Давай, выйди-ка лучше на подиум, как топ-модель, а мы с Майком посоревнуемся, что лучше бы тебе подарить.
Старикан Каннингем сомнамбулически вытащил собственное тело в центр зала; общество приветствовало его молчанием.
— Ваш ход, Майкл!
Пожалуй, очередным потрясением для бедных любителей пунша стало то обстоятельство, что на старого Майка Гринвуда вот ни на столечко не распространилось всеобщее замешательство. Он ожидал обращения Смита с ровной вежливостью хозяина, временно уступившего микрофон словоохотливому гостю.
— Что ж, Тревор, мой подарок тебе простой и совсем дешевый. Помнишь, как пятьдесят три года назад вас с Кларой Рэнсом настиг западный ветер прямо напротив моего магазинчика? Клен… сейчас уже нет этого клена… буквально вывернулся наизнанку. А потом ты вынимал кленовый листок из ее черной жесткой шевелюры, и вы смеялись, как дураки, и топтались, как кони? Так вот…
— Это тот самый листок? — спросил Тревор, и его голос дрогнул.
— Нет, — ответил Майк довольно жестко, — это такой же листок. Если ключ подходит к замку, то и такой же ключ превосходно вскрывает тот же замок.
Все молчали. Тревор стоял, пригорюнившись.
— Прекрасно, — резюмировал Смит. — Мой подарок тебе, дружище Тревор, не такой трогательный. Однако, взгляни!
Люди расступались; между ними, как катер между волн, проходил красивый цветной джентльмен с большой бутылью наперевес.
— В основу этого препарата положена формула твоего гена, Тревор. Он запускает обратно программу старения твоего организма. Выпив ее, ты начнешь молодеть с той же неукоснительностью, как старел до сего дня, только гораздо быстрее. Не пройдет и года, как свежая терпкая кровь смоет из твоего мозга память о некрасивой старости, а внутри ног словно вырастут стальные пружины. Я уж не говорю, Тревор, о твоем карандаше, он снова обратится в жирный фломастер с твердым почерком. И ты встретишь западный ветер лицом на запад, сынок. Он развеет твои волосы, цвет которых ты забыл. Тут нет никакого подвоха. Выбор за тобой.
Если Тревор Каннингем и сомневался пару секунд, то никто этого не заметил.
— Сожалею, сэр, но я не настолько люблю теперешнюю молодежь, чтобы так или иначе плодить ее ряды. Плевку негоже залетать обратно в рот. Вы думаете, мистер, Клара Рэнсом много значила в моей жизни? Да я последние лет тридцать не вспоминал о ней. Тем приятнее мне будет взять этот листок, ибо он…
— Если достопочтенный шериф, — в сторону, но, согласно странному акустическому эффекту, как бы на ухо каждому присутствующему заметил господин Смит, — позволит мне эксгумировать миссис Рэнсом и позаимствовать хотя бы один ее хрящ, то я оживлю память о ней гораздо навязчивей, чем кленовый листок. Если уж в ход пошли дубликаты.
— Сожалею, сэр, — опять немного занудно вступил Тревор Каннингем, — но дубликаты хороши в фауне и флоре. Вот Господь, зазевавшись, наксерил двух братьев Балтеров, так хорошо ли вышло?
