— Ну, вот мы и собрались в путь. Всего тебе доброго. Пришла пора расставаться, — сказал он с грустью. — И некому будет передать тебе словечко от меня в разлуке. Но ты не тужи. Нужно привыкать к трудностям, к голоду и холоду. Учись шить и вышивать, старайся заняться каким-нибудь делом, и разлука покажется не такой тяжелой. Счастливо оставаться. Не сердись на меня. — Он наклонился и поцеловал ее, крепко обнял, даже чуть-чуть приподнял с постели, а потом опустил и заботливо поправил одеяло. — Ну, отдыхай! — Того вышел. Ему казалось, что он все еще слышит рыдания Гунчинхорло.
Пора было ехать, уже открывали ворота. И тут Гунчинхорло вдруг подумала: притворяться больной и не проводить путников в дальшою дорогу — большой грех. Она поспешно надела самый красивый свой дэли и выбежала из юрты. Когда Того увидел ее, она показалась ему небесной девой, божественной Тарой[Тара — буддийское божество.]. Старушка Дума всплеснула руками и принялась бранить девушку за то, что она, больная, выскочила на холод.
— Нельзя мне лежать. Вот узнает нойон, что я осталась в юрте и не проводила гостей, на вас же и рассердится, — оправдывалась Гунчинхорло.
Старая Дума слушала ее с удивлением. Но вот последняя подвода исчезла за воротами, и Гунчинхорло осталась одна в ненавистном дворе.
Бывает послышится иной раз в мелодии морпихура[Моринхур — народный музыкальный инструмент.] веселый перестук конских копыт, по лопнет струна, и умолкает напев, и не слышен больше цокот бегущего коня. Вот и сейчас: расстались влюбленные, и замер, угасая, радостный мотив. Но долго еще будет звучать он в сердце каждого из них, как сладкое воспоминание. Так же как мелодия моринхура возникнет постепенно и нарастает медленно, чтобы потом зазвучать во всю мощь, так и любовь возникает не сразу, зато потом накрепко соединяет сердца двоих. Кто знает, как закончится печальная и нежная мелодия, зародившаяся в сердцах Того и Гунчинхорло...
Максаржав никак не мог забыть разговор, который он слышал в семействе, где получил книги для Га-нойона. Ученый, видно, и смелый человек был тот молодой парень в очках. «Сейчас уже не редкость, — сказал он, — и бунты, и судебные тяжбы против маньчжуро-китайцев». А когда его пожилой собеседник возразил: «В мои молодые годы порядку больше было. Это теперь молодежь пошла необузданная!», молодой возмутился: «Да не в этом же дело! Вот послушайте, что пишут о недавних выступлениях в хошуне Сансарайдоржа Цэцэнханского аймака. Люди хотели избавиться от чужеземных кровопийц, и посмотрите, как с ними расправились». Он достал листок и стал громко читать: «По делу о неуплате долгов, поджоге купеческой фирмы и изгнании купцов приговорены: Ванпил-лама — к казни через повешение, четверо других заговорщиков — к казни через отсечение головы, восемнадцать человек — к ссылке в Китай на тяжелые работы, триста тридцать шесть человек — к наказанию плетьми по сорок ударов каждому, восемь — к восьмидесяти ударам плетью. Нойон Сансарайдорж оправдан». Пожилой мужчииа, указав на Максаржава, произнес: «Может, вот такие молодые, как он, увидят лучшие времена». Но очкастый словно не слышал его. «Если все будут покорно, словно клячи, идти туда, куда их гонят, то наш век так и пройдет без перемен. Ведь клячу как ни понукай, она не помчится вскачь. Повсюду трудовой люд борется с бесправием. Так пишут в книгах. Да возьмите хотя бы Китай или Россию — то и дело там вспыхивают мятежи. Они распространяются, как половодье, как пожар. И обратите внимание: у нас, в Монголии, китайские фирмы занимаются не только торговлей, они всюду шпионят, натравливают один хошун на другой. А цель ясна — побольше награбить!» Тут молодой человек в очках заметил Максаржава и поинтересовался, как появился здесь этот юноша. Пожилой поспешил представить гуна: «Этого парня зовут Максаржав. Он из хошуна Га-нойона».
А Максаржав глаз не сводил с молодого человека, с интересом разглядывая очки, которые он видел впервые, и дивился его речам. «Этот человек, видно, всюду побывал и много видел. Вот он и Пекин упоминал, и Лхасу[Лхаса — столица Тибета.], и город русского хана. Видно, был он и на севере, и на юге. Не ровен час прознают китайские нойоны про его речи — несдобровать ему! Жаль, если такой человек пропадет. Недаром Га-нойон часто говорит: «Будь осмотрителен!» да и сам он всегда очень приветлив с китайскими чиновниками... Но в душе учитель ненавидит их, хотя все свои чины и звания он получал именно от маньчжуров».
А у Того все думы были об одной лишь Гунчинхорло.