У Максаржава мелькнуло: «И в самом деле, что знаю я о нем? Да-лама сказал, что он предатель и его нужно уничтожить... Вот я и выполняю приказ». А вслух сказал:
— Меня твои дела не касаются. Ты загубил столько жизней, что заслуживаешь смерти.
Палам-нойон смекнул, что Максаржаву не известно, в чем конкретно его обвиняют, и он продолжал:
— Так выслушай же меня. Ты ловкий и смелый человек. Если грамотный, запиши то, что я скажу, а уж потом убивай. Страха я не испытываю. Титул свой я получил не за заслуги, а купил на доставшиеся в наследство от отца деньги. Пришлось платить всем — начиная от взятки чиновникам китайского амбаня, кончая подношениями самому богдо. А получив титул, я постарался использовать его как только можно и стал еще богаче, чем раньше. Я отхватил несколько аилов у соседнего хошуна и стал жить безбедно. Однажды я увез девушку, дочь подданного восточного хошуна, и хотел сделать ее своей младшей женой. Ну, а местный нойон разозлился на меня и подал жалобу богдо. Он добился указа о том, чтобы меня как «человека неблагородного происхождения лишили титула, полученного от маньчжурских властей». А тут как раз пронесся слух, будто в Китае вспыхнуло восстание против императора. И вот я отправился в Пекин, чтобы встретиться там с руководителями восстания и попросить у них помощи — солдат и оружия. Решил выступить против богдо. Но оказалось, что восстание в Китае приняло вовсе не такой уж широкий размах. Поднялась там голь перекатная с серпами да вилами, и вот-вот восстание это подавят. Ну я и вернулся назад. Так почему же вы меня обвиняете в том, что я продал свою родину китайцам? Может, я и виноват перед самим богдо, по родиной я не торговал. А впрочем, что хорошего можно ожидать от тибетца[Имеется в виду то обстоятельство, что богдо-гэгэн был тибетцем по происхождению.], завладевшего властью в Монголии! А может, меня приказали убить по наущению слуг маньчжурского императора за то, что я имел связь с восставшими? Да они просто хотят поймать змею твоими руками. Тут у нас говорили как-то, что один нищий банди завладел имуществом бежавшего на родину китайца, а когда пришел в Хурэ, там его объявили святым. Тогда уж меня, при моих грехах, пожалуй, ханом надо бы провозгласить!
— Ждут тебя страшные муки на самом дне ада за то, что ты говоришь так о богдо — живом воплощении бога на земле. Давай лучше помолимся, чтобы нам встретиться в будущей жизни.
— А ты что же, заберешь меня из ада да в рай с собой возьмешь?
— Ты большой грешник, нойон.
— Подумать только, кому они поручили убить меня... Грехов и у тебя немало наберется. Вот, например, ты обзываешь предателем человека, который никого не предал. Да и грехи того, кто послал тебя, мне тоже известны. Я, конечно, тоже небезгрешен. Если ты скажешь, что я сосал кровь своих подданных, что во многих очагах из-за меня погас огонь, ты будешь прав.
— Зачем же ты все это делал?
— Чтоб самому хорошо жить, в довольстве. А ведь люди задыхались от долгов китайцам, от налогов, которые казна взимала, от приношений церкви. Из трехсот аилов в моем хошуне около сотни разорились совсем. Подумаешь, бывало: а не послать ли охотников, пусть добудут зверя и всю добычу раздадут неимущим, — да каждый раз что-нибудь помешает. Так что имей в виду, я не предатель. Грехи есть, скрывать нечего, но я не предатель. А теперь можешь меня убить.
— Убивать я тебя, пожалуй, не буду, а лучше доставлю в столицу живым.
— Не стоит. Убей лучше здесь. Там меня закуют в цепи, наденут на ноги колодки и бросят в яму. Чем умирать в муках, лучше принять смерть от благородного человека.
— Военный должен выполнять приказ. Если тебя станут пытать, я этого не допущу. И обещаю рассказать где надо все, что услышал от тебя.
— Я, конечно, на тот свет не спешу. Мне еще хочется пожить, я ведь не старик, меня еще девушка ждет, ты это понимать должен! И коли понимаешь, отпусти лучше меня совсем. — И он бросился в ноги Максаржаву.
— Ишь какой шустрый! Языком молоть ты мастер, а как ответ держать — испугался! Да, грехов у тебя много, но, как говорится, покаяться еще не поздно. Вставай, вставай!
Последние слова Максаржав произнес намеренно громко. Тотчас в помещение вошли его спутники.
— Будь ты хоть последний голодранец, будь хоть ван, никому не пристало так унижаться — скулить и валяться в ногах! Свяжите ему руки, посадите на коня и ноги под брюхом лошади тоже свяжите. Пусть так и едет. Уведите! — И Максаржав вышел из юрты.
На улице сияло солнце, а на душе у Максаржава было скверно. «Оказывается, есть люди, которые смеют говорить такое о святом богдо, — думал Максаржав. — Кто он? Смелый человек? Или просто наговорил все это с отчаяния? А вот унижаться перед кем бы то ни было, хоть и в смертный час, не подобает мужчине. Что-то он там плел о каком-то свидании, о какой-то девушке?» Тут Максаржаву вспомнилась Цэвэгмид. «Как она там без меня управляется с детьми? Наверное, несладко ей приходится. Здорова ли мать?.. Да, вспомнишь прошлую жизнь свою, так кажется, и не было счастливее времени».