— Да, в этом сражении Бавужав потерял свои основные силы. Хатан-Батор, Сухэ и пулеметчики стреляли так, что у пулеметов раскалились стволы, — говорили цирики.
Наступила ночь, и вдруг вдали показалось множество огней.
— Это остатки разбитых вражеских отрядов подходят сзади, — сказал Сухэ.
— Да у них почти не осталось людей, они просто берут нас на испуг. Тело Бавужава не нашли, я думаю, он жив и теперь прибегнет к какой-нибудь хитрости, — сказал Максаржав.
«Сражаться с Бавужавом труднее, чем с китайцами, — подумал он. — Во-первых, место неудобное, кругом барханы, а во-вторых, они хорошо вооружены: китайцы снабдили их оружием, хотят поймать змею чужими руками — решили столкнуть нас лбами. Жаль людей... Столько крови пролито напрасно!»
Утром цирики похоронили убитых и, поклявшись отомстить за кровь погибших товарищей, заговорили о новой битве. Максаржав снова стал готовиться к бою. Чувствовалось, что силы врага иссякли. Тридцать человек из отряда Бавужава сдались в плен.
— Что нам с ними делать, жанжин? — спросил Максаржава один из телохранителей.
— А что они говорят?
— Говорят, мы — братья и не хотим убивать друг друга. Хотим жить в Халхе. Некоторые даже плакали. Не послать ли их ловить Бавужава? Или, может, распределить по полкам, чтобы они вместе со всеми участвовали в сражении?
— У них ведь, наверное, есть жены, дети... — задумчиво произнес Максаржав. — Отобрать у них все оружие вплоть до ножей и отправить под падежной охраной в монастырь Матад. Снабдить продовольствием. Пусть заготавливают аргал, выделывают кожи и выполняют другие хозяйственные работы. Потом решим, что с ними делать. — «Как бы то ни было, нельзя посылать их ловить Бавужава. И в наше войско не следует зачислять. Сколько ни было сражений, я не помню случая, чтобы хоть один мой солдат стал перебежчиком. Нет, мои воины на такое по способны, они помнят, что они сыны Монголии и сражаются за родину».
Остатки отрядов Бавужава некоторое время еще вели оборонительные бои, потом отступили на территорию Китая. Максаржав преследовал их до самой границы, а затем повернул назад.
Все были искренне опечалены, когда нашли убитым русского инструктора. Его похоронили по русскому обычаю и поставили на могиле крест с надписью. Когда совершали этот печальный обряд, кто-то спросил Максаржава:
— Кто же прочтет отходную?
— Войсковой лама должен прочесть.
Но лама, услышав это, возразил:
— Покойный был иной веры. Я не могу читать над ним молитву.
— Да, он был другой веры, но очень много сделал для нас, монголов, и в конце концов отдал за нас свою жизнь. Что мы скажем его семье, если не выполним положенного обряда? — возразил Максаржав, и лама вынужден был с ним согласиться — он прочел молитву.
В этом сражении отличился Сухэ, и слава о нем разнеслась далеко. «Он владеет саблей не хуже, чем Ма-гун. Летит на своем коне и рубит врагов справа и слева на всем скаку. Стреляет, почти не целясь, а сам от пуль уворачивается!»
Войска стояли у границы и ждали нового наступления войск Бавужава, но те не появлялись.
Пришла осень. Однажды на пограничный пост прибыл посланец Бавужава: тот заверял Ма-гуна, что больше никогда не станет разбойничать и желает братьям мира и счастья. Максаржав стал готовиться в обратный путь.
Перед отъездом он решил наградить отличившихся в бою. Это была торжественная церемония. Посол, явившийся из Хурэ, привез известие о присвоении Сухэ и еще нескольким командирам звания батора. В честь победы над врагом был устроен парад.
Максаржав со своим войском возвращался в столицу. Шли они днем и ночью, не останавливаясь. И вот наконец показался Хурэ.
Навстречу войску выехали чиновники и послы. Они объявили, что Хатан-Батор Максаржав награжден титулом дархан-вана.
Цирики направились к Толе, омыли в реке лицо и руки, напоили коней. Из Хурэ навстречу им выехали старые баторы. Перед тем как армия вступила в город, двенадцати баторам подвели белых коней с узорчатыми седлами и сбруей, украшенной серебром. Подошли отряды и из Хужирбулана, все построились и двинулись во главе с героями-полководцами: Максаржа-вом и Сухэ-Батором. Впереди колонны развевалось большое знамя монгольской армии — синее с желтыми лентами, за ним — знамя военного министерства, затем желтое знамя Хатан-Батора. Трое прославленных борцов-силачей, восседавших на черных копях, везли эти знамена.
Затрубили двенадцать больших труб, заиграли флейты, все двинулись ко дворцу богдо-хана, перед которым была разостлана белая кошма — по ней должны были проехать двенадцать героев.
Перед дворцом всадники остановились, двенадцать трубачей и сто флейтистов приветствовали их. Однако большие ворота оставались закрытыми. Воины спешились и прошли в калитку. От ворот до самых дверей дворца по обе стороны прохода стояли — строго по старшинству — ламы и нойоны и почтительно кланялись, приветствуя героев. Когда процессия подошла к дворцовой лестнице, навстречу баторам вышел премьер-министр.