Великая война полностью

В следующий момент он быстро снял маску со страшными стеклянными очками. Его снова окружал свет лампы в примерочной Тампля. Снаружи какой-то нетерпеливый солдат стучал в дверь и требовал освободить кабинку, чтобы и он смог посмотреть на себя в военной форме. Севола вышел, солдат его обругал. Молча, пытаясь скрыть предательскую дрожь в руках, Севола вернул на голову шлем, еще раз — словно денди — сдвинул его набок и, полностью снаряженный на войну, подошел к столу, где выдавалось обмундирование. Сказал интенданту, что раздумал брать маску, и добавил, что его отец использовал связи и он на войне будет телефонистом. Гомон и усмешки новобранцев сопровождали его по пути на улицу, и он, пристыженный, поспешил к «Ротонде» в надежде, что общество друзей-художников, оборванцев с нежными душами, поднимет ему настроение.

В белградскую кафану в тот день спешил другой человек, у него были густые усы и черные прищуренные глаза, бросавшие на окружающих быстрые короткие взгляды. Ему казалось, что весь Белград знает о нем, и в этом он не ошибался. Победитель в дуэли на белградском ипподроме, тот, у кого в дефектном стволе браунинга застряла пуля, а теперь — герой Дорчола и нижних городских кварталов до самой Савамалы и Бара-Венеции. О нем судачат помощники зеленщиков, разгружающие по ночам овощи, носильщики, поджидающие на вокзале припозднившихся путешественников, и, конечно же, все любители бегов. Для Гавры Црногорчевича Великая война началась в тот момент, когда он решил, что война закончена и он победил всех швабов с помощью поддельного «Идеалина».

В «Белуге» его ожидает веселый гомон. «На Вену!» — восклицает кто-то в углу, а толпа подхватывает: «На Вену! Сокрушим Франца-Иосифа!» Потом другой выкрикивает: «Пусть граф Гизль выметается, да полетят головы всех швабов, что окажутся на Теразие!» — и толпа на мотив известной народной песни дружно затягивает: «Каждый шваб лишится головы, если я встречу его на Теразие!» Эти крики неприятны Гавре не потому, что они направлены против Австрии, которой он — как ему кажется — уже нанес смертельный удар с помощью своего «Идеалина», а потому, что он не понимает происходящего вокруг и не знает, кто такой этот граф Гизль.

А если бы он в последние дни меньше кутил и больше занимался продажей липового «Идеалина», то, вероятно, как всякий мелкий производитель, додумался бы дать объявление в газету и таким образом узнал, что Австро-Венгрия через своего посланника Владимира Гизля направила Сербии ультиматум, где содержались требования, согласно которым сербское правительство должно опубликовать уже подготовленное проавстрийское заявление, немедленно распустить общество «Народная оборона», удалить из школ, казарм и церквей любую книгу или учебник, служащие антиавстрийской пропаганде, дать согласие на то, чтобы государственные службы Австро-Венгерской империи провели расследование, строжайше наказать Войдо Танкосича и Милана Цигановича, причастных к убийству эрцгерцога Фердинанда, а также таможенных служащих в Шабаце и Лознице, предоставивших возможность…

И 25 июля по новому стилю, когда сербское правительство отвергло ультиматум, около шести часов вечера пьяный Гавра вышел из кафаны «Белуга». А всего в нескольких сотнях метров от нее регент Александр вместе с секретарем Военного министерства направлялся ко двору. Перед входом их встретили несколько министров, с трудом хранящих молчание, обеспокоенных тем, что вскоре произойдет. Александр Карагеоргиевич, встревоженный так же, как и они, нарушил тишину в стиле Александра Македонского. Он сказал коротко, словно рубанул сплеча: «Значит, война!»

Но Гавра Црногорчевич этого не слышал. Он не читал газет и даже не знал, что в Сербии уже начата мобилизация. О том, что идет призыв резервистов и что в мобилизационный отдел вызывают и его 1881-й год, ему сказала домоправительница, но он, известный своим высокомерием, сделал вид, что ничего не слышал, и только громко отхлебнул густого черного кофе. Еще несколько дней героический участник дуэли воодушевлялся надеждой разбогатеть с помощью фальшивого «Идеалина», выступал против торговцев, продававших настоящий, а не поддельный гуталин, а затем исчез в неизвестном направлении. Никто его не разыскивал, люди быстро забыли о его настойчивых усилиях: все суда прибывали в Белград, а новобранцы, призванные в первые дни мобилизации, спешили получить воинские повестки и направления в свои команды и части на том же самом ипподроме, где произошла дуэль. Поздно вечером, в последний день июля по новому стилю, когда исчез Гавра Црногорчевич, в Сербию вечерним поездом с курорта Глайхенберг после лечения прибыл маршал Радомир Путник, главнокомандующий сербскими вооруженными силами. «На пользу Отечеству, здоровый или больной» — первое, что сказал Путник по возвращении; «Быть беде» — последнее, что сказал Гавра Црногорчевич, глядя на Белград со стороны Земуна.