Д-р Шварц, комендант г. Белграда.
Подпись.
Печать администрации Белграда.
— Господин, господин, послушайте и мой рассказ! — кто-то потянул меня за рукав, не давая пройти мимо. Вокруг меня снова были Салоники, большой торговый город, где после восстания Венизелоса на севере Греции атмосфера стала намного лучше, чем месяц назад. Союзники договорились с новым-старым премьером о том, что основная масса их частей и соединений будет отправлена на новый Южный фронт под Салониками против частей Двуединой монархии, чтобы дать хотя бы небольшую передышку моим несчастным соотечественникам на Западном фронте. Греческому королю Константину была предоставлена возможность отречься от престола или с оружием в руках бежать из Афин, подобно древним греческим царям. Как только король принял решение покинуть страну, повсюду почувствовалось облегчение, а затем какая-то ничем не оправданная радость как следствие этого облегчения, поэтому евреи и болгары стали повеселее выкрикивать цены на свои товары, прохожие зашагали более уверенно, а угольный дым из труб торпедных катеров союзников радостно поднимался столбами к небу. Тем больше я был поражен хриплым голосом прохожего, потянувшего меня за рукав и начавшего что-то рассказывать мне еще до того, как я обернулся.
— Вы Фери, Фери Пизано, военный корреспондент, вы так хорошо писали в
Я согласился. Меня заинтересовало это выражение «чудесная смерть». Разве смерть может быть красивой? Правда, я слышал, что смерть от холода кажется прекрасной, потому что умирающим перед самым концом становится тепло.
— Я не знаю, какую смерть возможно назвать красивой, — сказал я, — только вот если ваш соотечественник замерз? Страшная это была зима пятнадцатого-шестнадцатого годов.
— Нет, нет, — ответил этот странный человек с обгоревшим лбом, впавшими щеками и усами, странно повторявшими необычные изгибы его лица. Он стал размахивать тонкими и удивительно длинными руками, да и весь он был таким худым и так раскачивался, что казался мне похожим на плакучую иву под порывами ветра. — Мой побратим умер от мира.
— От какого мира?
— Он прошел через албанскую Голгофу, в Драче его бомбили немецкие самолеты, в страшном нервном напряжении он оказался во Франции, наконец успокоился и умер.
— А что в этом, прошу прощения, интересного для газетной статьи?
— Вот что, господин, выслушайте все по порядку.
И он принялся рассказывать.
— Мой бедный побратим Димитрие Лекич еще до перевозки нашей армии на Корфу из-за болезни и очень сильной слабости вместе с еще десятью солдатами и офицерами присоединился к большой группе раненых и больных и был отправлен в Бриндизи. Оттуда его переправили на лечение во Францию, в городок Экс-ле-Бен.
— Я бывал там, очень приятное местечко.
— Приятное, приятное, месье, но послушайте, что случилось с Димитрие. Он приехал туда, узнал, что я на Корфу, и стал мне писать. Приходит мне первая открытка, сделанная в мастерской какого-то Биро: на лицевой стороне этой открытки французский солдат с букетом цветов в руках, а рядом с ним девушка. В первой открытке побратим пишет: «Сегодня второй день, как мы, пятьдесят два серба (как мужчины, так и женщины), находимся в прекрасном городке Экс-ле-Бен. Летом он становится настоящим городом, так как на одного местного жителя приходится по десять туристов. Теперь туристами стали и мы, сербы, считающие проведенные здесь дни и непрерывно думающие о судьбе нашей милой родины, утешаясь сердечным приемом этих прекрасных людей». А затем, в другой открытке, добавляет: «У нас есть все необходимое (завтрак, обед, ужин, жилье), и нам ничего не разрешают оплачивать. Сначала нам объясняли это тем, что по поводу динаров еще нет распоряжения французского Министерства финансов. И пока оно не придет, говорили улыбающиеся хозяева, они будут обслуживать нас в соответствии с имеющимися указаниями или даже „в кредит“». Но потом открытки продолжали приходить, а моему побратиму становилось все менее приятно.
— Простите, а что такое — по-бра-тим?
— Для вас это будет что-то вроде свадебного шафера, понимаете?
— Да, конечно, продолжайте.
