Ах, как же мягко парни улыбались!
И каждый ведь казался нам родным.
А ведь иные были без щетины
и не успели женщину обнять,
Ушли во тьму с достоинством мужчины.
Нам остаётся только поминать.
У матерей скорбящих боль святая,
поникшие, потухшие глаза.
Когда ж хоронят юность, то мужская
порою тоже просится слеза.
Мне говорят, что мальчики в раю.
Их Бог призвал туда, благословляя,
ведь защищали Родину свою.
Блажен, кто верует, не рассуждая.
Народу горькая досталась чаша –
утрата непомерно тяжела!
А к столь трагичному финалу наша
преступная бездарность привела.
9 декабря 2020 года
Армения
Здесь всюду властвует горячий камень.
Земля начинена камнями щедро.
Но стоит прикоснуться к ней руками
и душу приложить, корпя усердно,
она воспрянет и, как плоть живая,
воздаст плодами сочными, вбирая
всю ярость солнца, как тот бесценный дар,
что в них рождает божественный нектар.
*
Сюда спускался Ной с вершины снежной,
лишь отступила власть стихии водной.
Сюда, направив взор свой безмятежный,
сошёл с небес и Сын Единородный.
Реликт эпох ушедших здесь каждый храм:
неброский лик чуть оживляют грани.
Его так сочно великий Мандельштам
нарисовал сермяжными словами!
*
Пытались властвовать тут грубой силой
и перс, и римлянин, жестокий турок.
Но корни сильные, здесь чтут могилы –
залог устоев, веры и культуры.
А гении искусства и науки
ковали творчеством наследия цепь.
Но больше всех – натруженные руки,
кои из камня здесь выжимали хлеб.
*
Пламя солнца накаляет камни.
Плод горяч на ветке абрикоса.
Храм ведёт счёт времени веками.
Бьёт родник холодный под утёсом.
Хищник в воздухе парит упрямо.
Глаз его не зря нацелен остро –
уж петляет на тропинке к храму,
возле абрикосового монстра.
Ануш
В слове слышится шелест листвы,
шёпот мерно журчащей воды
про ощущенье дивное,
сладостное, интимное,
способное душу объять,
как радость иль как благодать.
Блаженное то состоянье,
когда с утоленьем желанья
нахлынет на сердце отрада,
пьянящая душу услада.
И вот уже эти симптомы,
подобие сладкой истомы,
вдруг чувствуете Вы нутром,
прожилками, всем существом.
Как от студёной воды
в знойные летние дни;
или от утра желанного,
свежего, благоуханного,
и от нахлынувшей свежести
Вы пробуждаетесь, нежитесь;
или когда пред закатом,
дымом шашлычным объяты,
вкушаете мякоть ягнёнка,
смакуя вино потихоньку…
Да мало ли в жизни мгновений,
дарующих нам наслажденье!
А имя такому блаженству
сродни самому совершенству –
звучит, словно горный родник,
который сквозь скалы проник
и, струйками падая вниз,
исполнил природы каприз:
в жару – освежающий душ.
И шепчет как будто: «Ану…ш».
Жизнь, безусловно, хороша,
особенно в миг упоенья,
когда наполнена душа
и прочь уходят все сомненья.
А скоротечность, как вина,
порой с трудом осознаётся.
Но лишь суровая Судьба
крылом холодным нас коснётся
и тем напомнит вдруг тревожно,
сопроводив зловещий знак,
что жизнь по времени ничтожна.
Memento mori – вот ведь как.
На праздник
Была традиция святая –
когда на радость всей родне
и стар, и млад, не различая,
на праздник собирались все
у дяди старшего – Рубена.
Он был средь братьев головным
и деду нашему заменой.
Дед умер рано молодым.
Съезжались бабушки и внуки,
невестки, тётушки, дядья…
Их можно вспомнить без натуги.
Но всех счастливей – детвора.
Двоюродные сёстры, братья
в те приснопамятные дни
бросались весело в объятья,
безмерной радости полны.
И каждый раз, когда встречались
счастливые и без забот,
мы прямо в губки целовались,
вытягивая их вперёд.
Застолье нас не занимало,
общались в доме, во дворе,
в нас детство пламенем играло,
словно костёр внутри горел.
В разгар застолья дядя снова
детей вдруг спешно призывал
(мы были к этому готовы!)
и с рюмкой водки речь держал.
Любили мы его бесспорно
и речи слушали покорно,
когда он громко говорил,
всех целовал и много пил.
А мы спешили расходиться,
чтобы на зов опять явиться
и стих какой-нибудь прочесть,
или сестрицам песню спеть.
Или же тост услышать главный:
за нас, детей, за род наш славный!
А на потеху как-то раз
явились братья напоказ:
брат старший на правах большого
на плечи усадил второго,
а тот меня. Я, как в седле,
сидел на третьем этаже.
Живая башня по кривой
едва по комнате ходила,
пугая шаткой высотой,
детей изрядно веселила.
А под конец, всё ближе к ночи,
когда слипаются глаза
и спать так хочется – нет мочи,
и впрямь терпеть уже нельзя,
закрыв глаза, я забывался,
свернувшись, лёжа на тахте.
А кто-то звать меня пытался,
иль это чудилось во сне…
Тревожа сон мой безмятежный,
был голос мамы молодой,
журчал над ухом шёпот нежный:
«Вставай, сынок, пора домой…»
Памяти Грачья
Мастак
Бесхитростный, к тому же весельчак,
он лёгок был душой и светел ликом.
Ему лишь повод нужен был, пустяк,
и балагурство вспыхивало мигом.
Когда за сыном дочка родилась,
он гордо приосанился и вдруг
прям на глазах возвысился тотчас,
словно герой неведомых заслуг!
Ведь у друзей тогда на удивленье
лишь мальчики рождались у одних,
а девочки по воле Провиденья
на свет являлись только у других.
Ходил он гоголем и лишь слегка,
гордыню не желая превозмочь,
смотрел он на друзей чуть свысока:
