— Так у нас же нет избы-читальни, — возразил Лобачев. — Книг какая-нибудь малость. А помещение так и совсем отсутствует.
— Будет избач — будет и изба-читальня, — не сдавался Симонов. — Книги, помещение — все наживное. А сегодня главное — комсомол укрепить. И секретаря пристроить.
— Опять же избач, — упорствовал Лобачев, — это же такой человек… От него и культура, и грамотность, и понятие требуются.
— За культуру мы как раз и собираемся браться. А грамотней его у вас поискать. Я сам проверил. И понятие у него есть. А ежели до чего сам не дойдет, так ведь работать будет под руководством партячейки.
— Ладно. Посмотрим. Может, что и найдем.
— Вот, вот! — обрадовался Симонов, будто речь шла о нем самом. — Только, смотрите, побыстрей.
А то ему работать надо. А для этого нужны условия. Хотя бы самые минимальные…
Между тем из большой комнаты уже доносились голоса. Скоро сельисполнитель доложил, что все ребята в сборе. Вместе с нами вышел и Лобачев. Он сел рядом со мной. По другую сторону от меня сел Симонов. Зажатый между ними, я почувствовал, как жар разлился по телу. А язык стал таким деревянным, что трудно было повернуть его. Все же, собравшись с духом, я выдавил из себя:
— Собрание ячейки считаю открытым. Будем слушать доклад товарища Симонова. Предоставляю ему слово.
Симонов встал, подумал и сказал, как будто нас была целая сотня:
— Дорогие товарищи! Начинается поход за культуру. И мы с вами, комсомольцы, должны стать застрельщиками этого большого дела…
Дядя сдержал слово. Сапоги вышли на славу. Как новые. Даже с рантом. Таких я сроду не носил. А главное, дядя не взял ни копейки.
— Подарок, — сказал он, и я впервые заметил на его рябоватом лице что-то похожее на улыбку. — Не чужие…
Нашлась у него и вакса. Я смазал сапоги и так наярил суконкой, что в них можно было смотреться, как в зеркало. Володька Бардин одолжил свои штаны. Хоть не новые, но крепкие. Мать разрешила надеть ситцевую рубаху, подштопала рукава пиджака. И я получился аккуратным, даже нарядным.
На конференцию от ячейки вызвали меня одного. Но я пригласил и Машу Чумакову. Вдвоем сподручней. Я же никогда еще не бывал на таких конференциях. Хорошо бы с Прошкой Архиповым. К таким делам он уже успел приноровиться. И мог бы в случае него подсказать, что и как. Но Прошка, как на грех, накануне подался в соседнее село к родственникам. Вот и пришлось прихватить Машу.
Маша вынырнула из калитки, едва я подошел к их дому. Выглядела она свежей и радостной. В руках держала желтый баульчик. В нем нашлось место и для моих харчишек. Я взял баульчик, и мы двинулись в путь. По улице шли молча, как жених и невеста. А за селом, когда вышли на дорогу, петлявшую берегом Потудани, Маша сказала:
— Отчего так устроено? Сейчас вот весна. Потом будет лето. Потом осень, зима. И так все время — круг за кругом. А зачем? Как хорошо было бы, если бы только одно лето и чтобы все время светило солнце, а в садах зрели плоды.
— Есть страны, где круглый год лето, — заметил я. — Да еще какое лето! Жарынь — спасу нет.
— А почему у нас так? Почему у нас лето короткое, а зиме конца не бывает?
Я равнодушно пожал плечами.
— Природой так положено.
— А почему?
— Кто его знает. Такой, видно, порядок…
Некоторое время шли молча. Я шагал крупно, размахивая баульчиком. А Маша часто семенила смуглыми ногами, обутыми в башмаки. Черная юбка едва закрывала ее колени, а белая кофточка ладно облегала худенькую талию.
— А ты хотел бы жить там, где все время лето?
Я подумал и сказал:
— Нет. Мне нравится дома. Я люблю не только лето, а и весну, осень и даже зиму.
Маша тоже подумала и сказала:
— И мне дома нравится. Вот только бы лето подлиннее, а зима покороче. Не люблю, когда холод…
Опять замолчали. Маша часто ступала, словно боялась отстать. Иногда касалась золотистыми завитушками моего плеча.
— Нет, природу можно не трогать, — снова заговорила она. — Пусть будет какая есть. А вот жизнь… — И, помолчав, задумчиво добавила: — Жизнь я бы переиначила. Как бы в моих силах, я оставила бы одну только молодость.
— А мне хочется поскорее стать взрослым, — возразил я. — Чтобы покрепче на ногах стоять. И побольше знать…
Маша окинула меня быстрым взглядом.
— Ты и так крепко стоишь. И знаешь уже немало. А что до взрослости… Бывает, и взрослые слабо стоят и мало знают…
Мы шли скорым шагом. Под ногами шуршали комочки сохлой земли. Солнце светило тепло и ласково. Луг покрывался яркой зеленью, на реке вспыхивали блики. А на вербах, тянувшихся по берегам, трепетали на весеннем ветру молодые листья. Было как-то необыкновенно хорошо.
Внезапно Маша бросила на меня пытливый взгляд и сказала:
— Вот начинается культпоход. А я так думаю. Начинать его надо с самих себя. Чтобы другим пример показывать. И за собой вести. Ты согласен?
— Конечно, согласен, — горячо сказал я. — Во всем показывать пример. Иначе какой же это будет комсомол?
— Верно, — подтвердила Маша. — А потому посмотрим на тебя.
— На меня?
