Выдвинулись мы все в глубоком арьергарде городского ополчения, бодро следующего на соединение с основными силами. Еще оставалась вероятность, что мы успеем к месту прорыва до того, как на нашу сторону гор просочится следующая орда.
То, что на пути авангарду нашего войска не попадались вражеские дозоры, в одних вселяло оптимизм, а других заставляло беспокоиться. Наша компания была во втором лагере, мы боялись, что враг решил не рассеивать силы, а собрать единый кулак и ударить так, что мало не покажется никому. И время теперь играло на него: воины наверняка готовились к обороне с возможной контратакой, а шаманы так и вовсе могли позволить себе все, на что у них хватит фантазии и опыта, не говоря уже о силах, взятых как из воздуха, так и за счет возможных или даже неизбежных жертвоприношений.
Что касается фантазии, то ее и у нас было, хоть отбавляй, а вот как быть с силами и опытом?
Был у нас опытный, но обессиленный Бродяга, да и тот не мог даже до Башни телепортироваться. Прыгнул на коня, взял еще пару заводных и был таков.
Там он обещался быстро прийти в себя, наполнить свои наполовину выжженные магические каналы энергией и рвануть в другой мир за помощью. Эта идея была эдакой черно-белой соломинкой. С одной стороны она могла помочь схватившемуся за нее утопающему, а с другой — сломать спину перегруженному верблюду. В случае большой удачи, к нам пришел бы еще один я, обладающий свежим взглядом на ситуацию и альтернативным опытом спасения другого магического мира. А если у Бродяги ничего не выйдет, то в самый ответственный момент с нами не будет единственного опытного волшебника.
Все наши маги это либо вчерашние калеки, которые еще не умеют обращаться с вновь обретенными органами или частями тела, либо вчерашние дети, не имеющие никакого опыта: ни магического, ни жизненного, ни военного.
Радовало лично меня только одно. К месту будущего сражения, которое решит если не судьбу мира, то судьбы жителей ближайших городов, мы ехали почти что с комфортом.
Все лошади были реквизированы на войну (Блестящему не смогли отказать, по той простой причине, что он ни у кого и не спрашивал разрешения), поэтому мы путешествовали на передвижной баллисте.
Научники начали ее конструировать в качестве первого образца ПВО, как только убедились в эффективности наших планеров. По задумке местных кулибиных баллиста должна была за раз выпускать четыре больших стрелы, изготовленных по сигнальной технологии, т. е. выпускающих искры, способные поджечь планер еще на полете к цели. Соответственно, мощь в ней была дикая. Транспортировалась баллиста на телеге, в расчет входил возница, стрелок, заряжающий и две лошади. Одна лошадиная сила тащила телегу, вторая, участвовала в зарядке баллисты, помогая натягивать до упора дуги.
Направляющие у стрел слегка расходились в разные стороны, чисто для того, чтобы снаряды не пересеклись в воздухе из-за неровности древк или небольшого порыва ветра.
В походе телегу тащили сразу обе лошадки, поэтому двигались мы бодро, постепенно сокращая расстояние, что успело отыграть у нас городское ополчение.
Вскоре произошла и встреча союзников.
— Флин, дружище! Ты никак в пехоту пошел?! — обрадовался я знакомому лицу, носитель которого выходил из штабной палатки. — Все-таки дорос ты до простой, но гениальной мысли, что рожденный ползать летать не может?!
— Тебе, Женя, я очень рад, но твоей радости не понимаю и не разделяю, — не без улыбки, но достаточно серьезно ответил Флин (и что только воинский чин и война с человеком делают?!), — реки крови уже пролились и еще прольются, а ты шуточки шутишь…
— Так горевать после будем, как победу отпразднуем, да все разрушенное восстановим, а сейчас кручиниться очень даже нежелательно! Тем более, командирским чинам: ты же образец для подчиненных! Как любит говаривать мой сосед по лестничной клетке — отставной военный: «Ничего не пугает подчиненных так, как вид бегущего полковника!». Так что и ты панику не сей — ходи и улыбайся! Пускай народ видит, что штабные не теряют присутствия духа!
— Ты извини, но некогда мне с тобой тут шутки шутить, — прервал меня все это время нетерпеливо переминавшийся с ноги на ногу Флин, — мне бежать надо!
— Не бежать, а быстро идти… — проговорил я ему уже вслед.
За спиной раздался шелест — кто-то снова выходил из палатки.
— Мой друг! Твой затылок заметно поумнел со времени нашей последней встречи! На нем, кажется, даже видна морщина, какая у нормальных людей появляется на лбу во время усиленной мозговой деятельности!
Естественно, это был Хрюн!
— А знаешь, уважаемый Женя, почему меня так радует это наблюдение? — добродушно и хитро улыбаясь, уточнил библиотекарь.
— Ну, и почему же? — подыграл ему я.
— Потому что это первый признак того, что ты перестал думать задницей! Головой, правда, пока что толком работать не научился: пока только на затылке мысль отображается, но наметившийся прогресс не может меня не радовать!
— А я просто рад тебя видеть, — улыбнулся я неунывающему другу.
